было приколото к грязной пробковой доске у входа в мотель, среди предложений купить подержанный телевизор и снять гараж. Яркая, розовая бумажка, кричащая неоновыми буквами, нарисованными кислотными маркерами: «КЛУБ «ЭКЛИПС». ТРЕБУЮТСЯ ДЕВУШКИ. ТАНЦЫ. ХОРОШАЯ ОПЛАТА. СВОБОДНЫЙ ГРАФИК».
Я замерла, будто меня ударили обездвиживающим заклятьем. «Хорошая оплата». Эти слова пульсировали в такт головной боли. Они были маяком в кромешной тьме моей реальности. Маяком, светившим прямо над пропастью.
Весь вечер я провела, сидя на краю кровати и глядя в грязное окно. Во мне боролись два человека. Гермиона Грейнджер, выпускница Хогвартса с отличием, кавалер Ордена Мерлина, которая знала цену своему достоинству. И Гермиона — голодная, затравленная тень, которая уже месяц ела холодные консервы и боялась заглядывать в пустой кошелёк.
К полуночи тень победила. Не триумфально, а с тихим, капитуляционным вздохом. У меня не было выбора. Вернее, выбор был между медленной голодной смертью на обочине и... этим.
Я вспоминала детство. До Хогвартса, до того, как я узнала, что я — ведьма. Мама водила меня на танцы. Балет, бальные танцы, даже немного джаз-модерна. Учительница, миссис Эйнсворт, говорила маме, что у меня «природная грация и дисциплина». Я любила танцевать. Любила чувство контроля над своим телом, точность движений, музыку, которая диктовала ритм. Потом пришло письмо из Хогвартса, и танцы остались в прошлом, как и многое другое из магловской жизни.
Сейчас эти воспоминания казались невероятно далёкими, почти чужими. Но навык... навык, должно быть, где-то остался. Зарытый под годами магии, войн и бумажной работы. Тело помнит, говорила миссис Эйнсворт. Тело никогда не забывает.
И она была права. Я вполне пристойно танцевала на Святочном балу во время Турнира трех волшебников. Виктор, по крайней мере, не жаловался.
Я встала, вышла на единственное относительно свободное место, между стеной и кроватью. Включила маленькое транзисторное радио, купленное когда-то за гроши на блошином рынке. Поймала какую-то станцию. Лёгкий джаз.
И я начала двигаться. Сначала неуверенно, скованно. Потом, по мере того как музыка проникала в сознание, тело начало вспоминать. Плие. Релеве. Простой поворот. Мои ноги, измученные и в мозолях, всё ещё знали позиции. Спина, ноющая от швабры, всё ещё помнила, как держать осанку. Я закрыла глаза и позволила памяти вести меня.
Это длилось недолго. Было темно, тесно, и я была ужасно истощена. Но в эти несколько минут я не была голодной уборщицей в мотеле для отбросов. Я была снова той девочкой в ярком купальнике, которая верила, что может станцевать если не «Лебединое озеро», то уж точно что-нибудь прекрасное.
Музыка сменилась на рекламу. Я открыла глаза. Вернулась в комнату номер семь. Но теперь во мне тлела крошечная, тлеющая искра чего-то, что не было отчаянием. Это была... возможность. Грязная, унизительная, отвратительная возможность. Но возможность выжить.
***
«Эклипс» оказался не в самом худшем районе, что было почти разочарованием. Он выглядел респектабельно пошлым. Неоновая вывеска, розово-сиреневая, мигала с гипнотической регулярностью. Было только девять вечера, но у входа уже стояла очередь — мужчины в деловых костюмах, работяги, смеющиеся парочки... Я стояла в тени напротив почти час, наблюдая, как люди входят и выходят, слушая урывки громкой, ритмичной музыки.
Наконец я пересилила себя. Подошла не к главному входу, а к неприметной двери с табличкой «Служебный вход». Постучала. Мне открыл здоровенный лысый охранник с татуировками, которого я позже узнала как Бульдога - неплохого мужика, хоть и с явно темным прошлым. Впрочем, про его прошлое было мало что известно, в этом месте было не принято спрашивать о прошлом. И мне это нравилось. Бульдог, как потом выяснилось, был отморозком. У него не было тормозов, вообще, он не боялся никого, зато
"Душа, ошибок не прощает".