Первоначальная строгость поз, напоминавших балетные, постепенное разрушение этой строгости, сложные, почти отчаянные поддержки на пилоне, символизирующие борьбу, и наконец — полная, статичная обнажённость как точка капитуляции. Я тренировала не только тело, но и этот образ, этот внутренний стержень отстранённости. Я училась падать на сцене так, чтобы это выглядело как контролируемое, элегантное низвержение.
«Ледяная Королева», как меня назвали, стала своего рода локальной достопримечательностью. Я не была самой красивой, я не обладала самым идеальным телом. Но у меня была «тема». Я танцевала не с хищной грацией Жасмин и не с вызывающей игривостью Кэнди. Я танцевала с отстранённостью патологоанатома, проводящего вскрытие. Мои движения были отточенными, чёткими, почти академичными. Я использовала растяжку, остатки балетной выучки, сложные поддержки у пилона, которые теперь давались легче, благодаря синякам и мозолям, заработанным под присмотром Сэм. Я смотрела на публику, но не видела её. Мой взгляд всегда был направлен внутрь или сквозь них.
И это сводило их с ума. Мужчины в зале воспринимали мой холод как вызов. Они аплодировали не столько моему телу, сколько моей дерзости — дерзости смотреть на них с таким презрением, будучи полностью обнажённой. Мои чаевые росли. Бульдог начал приносить для меня отдельный конверт после каждого сета. «Для Ледяной Королевы», — говорил он с усмешкой, но в его глазах читалось некое подобие уважения — к выносливости, к дисциплине, к тому, что я превращала свой стриптиз в нечто большее, чем просто тряску задницей под дешёвый техно. Даже Сэм как-то раз, проходя мимо после моего вечернего выступления, коротко кивнула: «Недурно. Видно, что работала». Это было для нее высшей похвалой.
Но публичных выступлений было недостаточно. Денег хватало на жизнь, но не на то, чтобы выбраться из этой трясины. Я стала нормально питаться. Но я по-прежнему жила в «Бристоле», по-прежнему часто носила старое серое платье. Только сменила обувь, с наслаждением выбросив неудобные туфли в урну по дороге в клуб. И Рик это видел.
Однажды вечером, после моего сета, он позвал меня в свой кабинет. Сигарный дым, как всегда, висел в воздухе густой сизой пеленой.
— Садись, Гермиона, — сказал он, указывая на стул.
Я села, стараясь не ёрзать. На мне был халат поверх сценического «костюма» — я ещё не успела переодеться.
— Идут дела? — спросил он, не глядя на меня, перебирая какие-то счета.
— Всё в порядке, — ответила я нейтрально.
— Чаевые получаешь?
— Да.
— Но тебе нужно больше.
Это был не вопрос. Констатация. Я молчала.
Он наконец поднял на меня глаза.
— Публичные выступления — это хлеб. Приватные танцы — это масло. А есть вещи и посерьёзнее масла. Поняла?
Я поняла. Я всегда всё понимала с полуслова.
— Приватные танцы... — начала я, чувствуя, как в горле пересыхает.
— Отдельная комната. Один клиент. Ты танцуешь для него. Ближе. Без всей этой... ледяной мишуры. Ну, или с ней, если он такого хочет. Плата в пять раз больше, чем за сет на сцене. Чаевые — по договорённости.
В пять раз больше. Цифра отпечаталась у меня в мозгу. С такими деньгами я могла бы снять нормальную комнату, или даже квартиру. Купить новую одежду. Накопить.
— Что именно от меня требуется? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Рик усмехнулся, обнажая жёлтые от табака зубы.
— Требуется танцевать, девочка. А что будет после танца... это между тобой и клиентом. Клуб в это не вмешивается. Мы только предоставляем помещение. Охрану, на случай... неприятностей. И берём процент за аренду.
Он назвал сумму. Процент был высоким, но даже после его вычета оставалось очень, очень много.
По-собачьи