это могло стать моей маской. Моей защитой. Моим товаром.
Первая цена была уплачена. Я продала своё обнажённое тело и свой стыд. И, к своему собственному ужасу, обнаружила, что в этом новом, грязном уравнении есть своя, извращённая справедливость. Здесь всё было просто. Ты даёшь — тебе платят. Никаких скрытых смыслов, никаких обид, никаких комплексов неполноценности. Просто сделка.
И в этой простоте было что-то почти... успокаивающее.
Глава четвёртая
Первые недели в «Эклипсе» прошли в каком-то сюрреалистичном тумане. Я функционировала на автопилоте: проснуться в своей каморке в «Бристоле», съесть что-нибудь дешёвое, но уже не отчаянно скудное, прийти в клуб задолго до открытия, потратить несколько изнурительных часов на тренировку у пилона под пристальным взглядом Сэм, бывшей звезды стриптиза, а теперь — жесткого, но беспристрастного инструктора. Вечером переодеться в своё блестящее ничто, выйти на сцену, отключить сознание, танцевать, раздеваться, уйти со сцены, получить деньги, переодеться обратно в серое платье, вернуться в мотель, пересчитать деньги, снова съесть что-нибудь, лечь спать. Цикл повторялся, как заевшая пластинка. Стыд и отчаяние никуда не делись, они просто притупились, стали фоновым шумом, таким же привычным, как гул холодильника или запах сырости в комнате.
Дневные тренировки были для меня откровением и одновременно адом. Пустой, пахнущий дезинфекцией и вчерашним дымом зал «Эклипса» при свете дня казался жалким и унылым. Здесь не было магии иллюзорного праздника, только холодный металл пилонов и липкий от пота пол. Сэм, женщина лет сорока пяти с телом гимнастки и лицом, на котором усталость и цинизм высекли неизгладимые морщины, не делала поблажек. Она не спрашивала о прошлом. Её интересовало только настоящее: сила хвата, гибкость, выносливость, способность терпеть боль.
— Не думай о красоте, думай о физике, — хрипло говорила она прокуренным голосом, наблюдая, как я в очередной раз соскальзываю с пилона, обдирая кожу на внутренней стороне бедра. — Твоё тело — это рычаг, а пилон — точка опоры. Плечо, бедро, колено. Всё должно работать как часы. Или ты упадёшь на публике. А этого никто не любит.
Боль была постоянным спутником. Синяки на бёдрах и икрах, ссадины, ноющие мышцы рук и кора. Но в этой боли была странная, медитативная ясность. Она была проста и измерима. Это была не душевная агония, а задача по механике: нужно укрепить эту мышцу, растянуть эту связку, преодолеть этот болевой порог. Я изучала движения, как когда-то изучала руны: разбивая сложные трюки на составные части, повторяя их снова и снова, пока тело не начинало подчиняться автоматически. Сэм, несмотря на внешнюю суровость, оказалась талантливым педагогом. Она видела слабые места и знала, как их исправить.
— У тебя хорошая база, — как-то раз бросила она, наблюдая, как я после десятой попытки наконец-то делаю чистое вращение вокруг пилона с отрывом ног. — Баланс, координация. Видно, что ты раньше занималась чем-то серьёзным. Балет? Гимнастика?
— Танцами, — коротко ответила я, сползая на пол и обхватывая дрожащие руки.
— Ну, вот и используй. Твоя «Ледяная Королева» — это хорошо для начала. Но одного взгляда свысока мало. Нужно шоу. Зрелище. Они должны видеть не просто голую бабу, а то, чего они сами никогда не смогут. Силу. Контроль. — Она присела рядом со мной, её глаза, цвета мокрого асфальта, изучали меня. — Ты можешь быть не просто стриптизёршей. Ты можешь быть... акробаткой порока. Это продаётся дороже.
Её слова засели у меня в голове. «Акробатка порока». Я начала придумывать номера не просто как последовательность раздеваний, а как маленькие перфомансы. Я брала медленную, мрачную музыку и строила вокруг неё историю падения, выраженную не в словах, а в движениях.
Моя история, которая произошла в прошлом месяце..