учебного центра, студенты и преподаватели смотрели сквозь меня. Я была частью интерьера. Ожившей шваброй. Меня не замечали, не видели. А если и видели — то с лёгким оттенком брезгливости, как смотрят на необходимое, но неприятное явление вроде мусорного бака.
Однажды, протирая пыль в кабинете физики, я увидела над столом преподавателя плакат с цитатой Исаака Ньютона: «Что мы знаем? Капля. Чего мы не знаем? Океан». Рука моя непроизвольно сжалась в кулак. Я всегда так хотела знать...
С силой выдохнув, я принялась тереть стол с такой яростью, как будто пыталась стереть не только пыль, но и эту мысль, и эту память, и саму возможность, которая когда-то была моей сутью. Пот катился по вискам. Перчатки скрипели по поверхности пластика.
В тот вечер, вернувшись в «Бристоль», я долго стояла под слабой струёй душа, которая едва смывала с кожи запах хлорки и пыли. Я смотрела на своё отражение в потёртом зеркале — на истощённое тело, на пустые глаза — и не видела в нём Гермионы Грейнджер. Я видела существо, которое медленно, но верно стирается с лица земли, как мел с той доски, которую я сегодня мыла.
Я стала призраком. В мире маглов у меня не было прошлого, не было будущего, не было даже настоящего — было лишь бесконечное, утомительное перемалывание часов в обмен на гроши, которых едва хватало, чтобы не умереть сегодня, но которых не хватило бы, чтобы выжить завтра.
Лёжа на просевшем матрасе, слушая скрип кровати из соседнего номера и далёкий гул города, я думала о том, что дно, которого я так боялась, оказалось не твёрдой поверхностью. Оно было вязким, тягучим, как болото. И я медленно, по сантиметру, погружалась в него, чувствуя, как холодная грязь заполняет лёгкие, замораживает разум, стирает последние остатки того, кем я была.
Я была в мире, который не хотел меня. И я сама уже почти не хотела себя. Оставалось только тело с инстинктом выживания. И этот инстинкт начинал шептать мне на ухо ужасные, немыслимые вещи. Вещи, о которых Гермиона Грейнджер даже подумать не могла.
Но Гермионы Грейнджер здесь не было. Была только голодная, замёрзшая, отчаявшаяся тень в комнате номер семь. И эта тень начинала прислушиваться к шёпоту.
Глава третья
Усталость засела в костях, как арктический холод, так глубоко, что казалось, даже горячий чай с ромом не смог бы её выкурить. Она была моей новой магией — тяжёлым, неподъёмным заклятьем, которое висело на мне с утра до ночи. После восьми часов со шваброй в учебном центре мои плечи горели огнём, спина ныла тупой, навязчивой болью, а ступни в дешёвых туфлях покрывались кровавыми мозолями, которые я заклеивала пластырем, купленным на последние пенни. Я никогда не придавала особого значения вещам, но боже, как я грустила о той последней паре кроссовок, которую я убила в хлам во время войны.
Деньги заканчивались с пугающей скоростью. Вчера я обнаружила, что могу позволить себе либо хлеб, либо маргарин. Не оба сразу. Я выбрала хлеб. Сегодня утром я жевала его почти сухим, намазав остатками старого маргарина, который я выскребла из пластиковой упаковки, запивая водой из-под крана, которая пахла хлоркой, и думала, что через неделю, может быть, придётся выбирать между хлебом и оплатой комнаты. Я не хотела упасть в голодный обморок. И я не хотела ночевать под мостом вместе с бездомными. Хотя кто я, как не бездомная? Я живу мотеле. А мой дом детства давно продан, еще перед отъездом родителей в Австралию.
Именно в этот момент, возвращаясь в «Бристоль» с пустым желудком и полным отчаяния сердцем, я увидела объявление. Оно
Абхазские каникулы: ч.1 - Знакомство