неизбежное следствие. Это шокировало их эстетически, ломало представления о возможностях тела.
3. Сет «Магловская шлюха». Здесь я давала им то, чего они хотели подсознательно – подтверждение своих предрассудков. Иногда – в повседневной магловской одежде, которую я снимала, как будто устав после обычного дня. Иногда – в нарочито вульгарном, с их точки зрения, образе, например короткие шорты и обтягивающий топ. Но всегда – в дорогом, откровенном белье, диковинном для мира корсетов и панталон. Они смотрели и кивали: «Вот она, магловская натура грязнокровки. Низменная, доступная». Я продавала им их собственное чванство.
4. Сет «Перфоманс». Финальный акт каждого вечера. Самый важный. Кульминация, ради которой, как мне казалось, многие и платили свои двадцать галеонов. Здесь не было музыки, скрывающей неловкость. Не было последовательного раздевания. Я выходила на сцену совершенно обнажённая. Я была товаром, выставленным на витрине. И зрители должны были это осознать с первой же секунды. Смысл этого сета был не в том, чтобы соблазнять или танцевать. Его смысл был в деконструкции.
Содержание менялось от вечера к вечеру, но всегда вращалось вокруг нескольких ключевых тем.
Я могла просто начать выполнять комплекс физических упражнений. Не эротических, а спортивных.
В другой раз на сцену выносили стол и стул. Я садилась, полностью голая, и начинала писать. Чернила, пергамент. Они платили, чтобы видеть Гермиону Грейнджер голой. Я давала им это. Давала им образ голой Гермионы Грейнджер за уроками в Хогвартсе или на работе в Министерстве. Это заставляло их чувствовать себя подглядывающими в замочную скважину, даже когда они сидели в первом ряду.
На следующем шоу я медленно ходила по краю сцены, останавливалась и принимала на несколько секунд откровенные, развратные позы. Не танцевальные, а утрированные, почти карикатурные. Я замирала в каждой позе на пару секунд — ровно столько, чтобы взгляд успел зацепиться, оценить, поглотить детали. Это была не демонстрация красоты, а демонстрация доступности.
Иногда я просто стояла посреди сцены без одежды. И отвечала на вопросы из зала. Каждый ответ был — полуправда, замешанная на цинизме и выверенная так, чтобы ранить или подтвердить самые низменные ожидания. И это, возможно, было самым унизительным — не только для меня, но и для них. Они платили за право задавать свои вопросы голой женщине на сцене, и в их собственных вопросах отражалась вся мелочность, вся пошлость, всё тайное любопытство, которое они носили в себе.
Финальный перфоманс обычно длился десять, максимум пятнадцать минут. Ровно столько, чтобы оставить послевкусие — горькое, щемящее, возбуждающее. Чтобы провести чёткую грань: вот публичное шоу. Вот его предел. Вы увидели голое тело, услышали грязные ответы, стали соучастниками падения. Но вы не видели боли. Не видели слёз. Не видели того, на что это тело действительно способно, когда снимают последние ограничения.
В этом и был расчёт. Публичное выступление было рекламой, приманкой. Оно дразнило, будоражило, оставляло чувство неполного обладания. А приватная встреча... вот где начиналась настоящая работа. Где разыгрывались личные фантазии, где стирались последние границы, где падение Гермионы Грейнджер обретало конкретные, чудовищные и очень, очень дорогие формы. Публичный стыд конвертировался в приватную валюту. И курс этой валюты с каждым вечером неуклонно рос.
Глава шестая
Запущенные Слипом слухи ползли по волшебному миру как зараза. Тут и там можно было услышать шёпот: «Грейнджер... шоу... увидеть...» В магическом мире, лишённом таких зрелищ, это сработало как взрыв.
В день первого шоу зал был практически полным. Тишина за бархатным занавесом была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вибрирующая материя, сотканная из сдерживаемого дыхания, шорохов и лёгкого звона хрустальных бокалов, которые официанты уже разносили по залу. Я стояла за кулисами, и каждый
Школьная история