не поддался, шёлк развязался и повис на шее двумя длинными концами.
С этим галстуком в руках танец обрёл новую, финальную тему. Я подошла к самому краю сцены, к тому месту, где свет сталкивался с темнотой зала. Встала на носки, широко расставив ноги, чуть прогнулась вперёд, выставляя лобок и нижние губы на всеобщее, затаившее дыхание обозрение.
Моя промежность была идеально гладкой. Я сама сделала её такой. Ещё в Хогвартсе, отчаявшись найти в библиотеке что-то кроме грубых заклинаний для мужских щёк или зелий для волосатой спины тролля, я модифицировала одно из них. Улучшила, сделала тоньше, безопаснее. Использовала для ног, подмышек. Это было удобнее, чем магловская бритва. Но для зоны бикини я оставляла тогда аккуратную стрижку — короткую, ухоженную, но всё же присутствующую. Я считала полное удаление чем-то вульгарным, откровенно шлюшьим, уделом девиц из дешёвых журналов. Но когда я стала танцевать в «Эклипсе», когда стала принимать клиентов на приватные танцы, я стала удалять волосы на лобке полностью. Это было проще, быстрее, практичнее, честнее.
Мысль, холодная и язвительная, почему-то пришла ко мне сейчас, под пристальными взглядами: «В библиотеке Хогвартса не нашлось изящного заклинания для этого. Почему? Потому что порядочные чистокровные девицы из старых семей не считают нужным или приличным сбривать волосы там? Их женственность подчиняется «естественному порядку», как они его понимают. Или, что более вероятно, их мужья и любовники не ожидают и не требуют такой стерильной, откровенной гладкости. Это удел шлюх, порнозвёзд... таких, как я. Тех, кто выставляет товар лицом. Кто превратил своё тело в инструмент, требующий специфического ухода. Моя голая кожа — это был ещё один знак моего изгнания. Я не просто стала шлюхой. Я стала магловской шлюхой в их глазах, доведя гигиену до клинического перфекционизма. Эта гладкость кричала о моей доступности, о моей оторванности от их «природной» стыдливости.
Все эти люди смотрели, не отрываясь, на мою голую, выставленную на показ, киску. Не незнакомые маглы, а волшебники, которые знают меня. В темноте я различала лица. Вот там — старый консерватор из Визенгамота. Рядом — бывший коллега по Министерству, с которым мы вместе работали над поправками к Уставу о магических существах. А там, у барной стойки, замер, прикрыв рукой рот, отец однокурсницы из Пуффендуя. Они видели не просто обнажённую женщину. Они видели голую Гермиону Грейнджер. Ту самую, что шла в авангарде в битве за Хогвартс. Ту, что сочиняла законы в Министерстве. Ту, что читала лекции о магической юриспруденции.
И внезапно, как удар тупым ножом под рёбра, в меня врезался стыд. Не тот привычный, фоновый осадок от «работы». А острый, свежий, почти забытый укол. Я думала, что разучилась стыдиться ещё в «Эклипсе», когда раздевалась перед безликой толпой. Но это было иное. Это был стыд узнавания. Они знали кто. И теперь они видели что. И между этим «кто» и этим «что» зияла пропасть моего падения, которую я сейчас демонстрировала им с таким тщательным, медленным бесстыдством. Внутри что-то дрогнуло и съёжилось. Я почувствовала, как по спине, несмотря на жар софитов, пробежал холодный, липкий пот стыда. И меня это разозлило. Они не достойны моего стыда. «Представь, что они — мешки с картошкой», как сказала мне Руби перед моим первым выступлением в «Эклипсе». Они хотят увидеть, как низко пала Гермиона Грейнджер? Я покажу им.
Я взяла галстук за широкий конец правой рукой и медленно завела руку за спину. Качнула правой рукой и поймала свободный конец галстука пальцами левой. Я пропустила шёлк между ног и начала медленно тянуть левой рукой вперед и вверх.
Жена.