Я выполняла элемент за элементом, висы, вращения поддержки. Наконец я снова подтянулась к вершине пилона и развернулась спиной к залу. Мои ноги, поднялись, обхватили шест, и я ушла вниз головой.
Не просто в вис, а в идеальный поперечный шпагат. Всё моё тело образовало перевёрнутую букву Т. Грудь, живот, лобок плотно прижимались к холодному металлу. Руки держали вес. Я зависла так, совершенно неподвижно.
Потом левая рука ослабила хват. Я завела ее за спину, к тому месту, где три шнура сходились в узел на копчике. Пальцы нашли в центре узла плоскую, почти неощутимую застёжку. Щелчок.
Застёжка расстегнулась. Все три шнура потеряли точку сцепления. Я разжала пальцы. И стринги, ничем больше не закреплённые, соскользнули с моей кожи и бесшумно упали на пол.
Я осталась висеть. Совершенно обнажённой. В поперечном шпагате, вниз головой. Я вернула руку на шест, зацепилась еще и сгибом колена правой ноги и начала спускаться. Медленно, вниз головой, я скользила по пилону. Металл скользил между ног, по обнажённой теперь промежности. Это было бесконечно. Я сползала так, пока моя голова почти не коснулись пола.
Только тогда я начала освобождаться. Вновь выпрямила ноги в шпагате. Медленно я расслабила мышцы пресса. Моё тело начало опускаться на спину. Я легла на твёрдые доски сцены, ощущая холод дерева на позвоночнике. Ноги теперь были согнуты в коленях, голени и ступни не легли на пол. Я лежала так секунду-другую, раскинувшись, голая и беспомощная, глядя вверх в ослепляющий свет софитов.
Затем, волнообразным движением, используя пресс и руки, я поднялась. Я оказалась на коленях, лицом к залу. Совершенно голая. Пот стекал по груди и животу, волосы прилипли ко лбу и щекам. Моё дыхание было тяжёлым, грудная клетка вздымалась. Я сидела так, с прямым позвоночником, уставившись в темноту зала, не видя отдельных лиц, только смутную массу. Я дала им десять долгих секунд, чтобы рассмотреть результат. Рассмотреть пустоту в моих глазах и абсолютную, завершённую наготу моего тела.
Потом, всё так же на коленях, я развернулась. Медленно, как в трансе. Снова спиной к залу, лицом к пилону. Из положения на коленях я плавно развела ноги в стороны и опустилась в глубокий поперечный шпагат на полу. Мои руки упёрлись в пол перед собой держа корпус приподнятым.
Затем я перехватилась и обхватила руками пилон. Опираясь пилон, я прогнулась в пояснице. Это движение заставило мои ягодицы приподняться и напрячься, выставив их напоказ в самом откровенном ракурсе. Вся моя спина, от шеи до копчика, была выгнута, а разведённые в идеальной линии бёдра и выставленная плоть ягодиц обращены прямо в зал. Я замерла в этой напряжённой, почти архитектурной позе. Пятнадцать секунд. Двадцать. Мышцы дрожали от напряжения.
Тишина в зале была абсолютной, режущей. Музыка всё ещё билась, но казалась теперь далёким, не относящимся к делу шумом.
И вот я закончила. Медленно, с той же ледяной контролируемостью, я ослабила прогиб, вернулась в ровный шпагат, а затем встала на ноги и, не оглядываясь, ушла.
Только когда бархатный занавес закрылся за моей спиной, тишину взорвало.
Не аплодисментами. Сначала — гулом. Низким, нарастающим гулом десятков голосов, вырывающихся из оцепенения.
—. ..у нее не было палочки? Это же...
—. ..видел? Как она держится?... этот шпагат вниз головой... это невозможно...
—. ..а эти штуки, эти верёвочки... что это вообще было?..
—. ..ты заметил, когда она крутилась? Металл же прямо... Мерлин, у меня аж мурашки...
—. ..и выражение лица...
Голоса смешивались, накладывались друг на друга — восхищение, шок, любопытство, попытки анализа. Они видели чудо и падение в одном флаконе. И они не могли решить, что важнее — демонстрация физической силы, ломающей их
Письмо Татьяны к Дмитрию