представления о возможном, или абсолютное самоуничижение, которое эту силу сопровождало.
Я чувствовала лишь одно: пульсацию в висках, дрожь в перетруженных мышцах и глухое удовлетворение от хорошо выполненной работы. Рынок проголосовал. Спрос был. А у меня, как выяснилось, было, что предложить.
***
Третий сет.
Теперь в зале звучала другая музыка — сбивчивый, нарочито грязный гитарный перебор, дробь ударной установки, блюзовый плач саксофона.
На мне была обычная одежда. Никакого намёка на изысканность или сексуальность. Поношенные, слегка выцветшие джинсы, свободные на бёдрах. Длинная, до середины бедер, серая футболка с яркой, кричаще магловской эмблемой: черепом в очках-авиаторах и перекрещёнными микрофонными стойками. Надпись внизу гласила: «RAMONES». Поверх футболки — простой худи с капюшоном, на молнии, расстёгнутый. На ногах белые носки и потрёпанные кеды Converse. Волосы были стянуты в небрежный, низкий хвост, лицо почти без косметики. Я была живой иллюстрацией к их презрению: магловская девчонка с окраины, застигнутая в своей скучной, неприглядной реальности.
В центре пустой сцены стоял деревянный стул.
Я засунула руки в карманы худи и вышла на свет, не как артистка, а как человек, неохотно выбравшийся из своей комнаты. Постояла, потопталась на месте, зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Потом подошла к стулу, облокотилась на спинку и уставилась в темноту зала с выражением глубочайшей скуки.
Гитара заныла громче. Я вытащила руки, ухватилась за полы расстёгнутого худи и, резко дернув, стянула его с плеч. Покрутила на пальце, как тряпку, и швырнула за спину. Я прошлась по краю сцены, засунув большие пальцы за пояс джинсов, раскачивая бёдрами в такт ленивому ритму.
Потом я подскочила к стулу, уселась на него боком, поджав ноги. С преувеличенной, почти комичной серьёзностью стала развязывать шнурки кед. Сняла один, стянула носок, бросила все на пол. Повторила с другой ногой. Встала босиком, пошевелив пальцами на прохладном дереве.
Затем, кружась на месте, я расстегнула джинсы. Пуговица, ширинка. Медленно, с видом человека, которому это всё страшно надоело, стала спускать их с бёдер. Ткань шуршала. Джинсы соскользнули до колен, и я снова уселась на стул, на этот раз - чтобы скинуть их совсем, помогая себе пятками. Без изящества, просто, как раздеваются у себя дома. Бросила смятые джинсы в сторону с явным облегчением.
Теперь я была в одной длинной футболке. Когда я встала и, поддавшись нарастающему ритму, сделала несколько резких, вызывающих движений корпусом, подол футболки взметнулся. И в этот миг, когда ткань задралась, открыв нижнюю часть живота и бёдра, зал увидел трусики.
Они были красными. Яркими, алыми, как свежая кровь или дешёвая помада. Трусики-бикини из тончайшего красного кружева, почти прозрачного, плотно облегающего изгибы. Этот всполох цвета под серой, безликой тканью был как вспышка — откровенный, вызывающий, магловский по своей эстетике шик. Он кричал о скрытой страсти, о сознательном выборе такой откровенности под маской повседневности. Это было воплощение их самых пошлых стереотипов: глядите, какая я доступная под этой убогой маской. Все маглорождённые такие – примитивные, чувственные, готовые.
Я продолжила танец, играя с этим контрастом. Футболка вздымалась при движениях, снова и снова открывая ту самую алую полоску на бёдрах, дразня зрителей этим мимолётным, но ярким видением.
Потом я, глядя в зал с вызывающей, чуть презрительной полуулыбкой, скрестила руки, ухватилась за нижний край футболки и одним резким движением стянула её через голову.
Я стояла теперь только в красном белье. И только сейчас был полностью виден лифчик-балконет того же алого цвета и фактуры, что и трусики, на тонких бретельках, подчёркивающий и приподнимающий грудь. Комплект был законченным, откровенным, кричащим. Я отбросила футболку в темноту и начала танец уже в одном белье. Движения стали медленнее, более сосредоточенными на
На дороге...