по позвоночнику, тёплыми ручьями заливая впадину поясницы, собираясь каплями на висках и кончике носа. Дыхание стало глубже, громче — тяжёлый, ровный гул работы.
Приседания. Первый подход: лицом к залу, ноги шире плеч, руки за головой. Я опускалась медленно, до параллели бёдер с полом, и замирала на секунду в нижней точке. Квадрицепсы горели огнём, вздуваясь под кожей. И в этой позе, с широко разведёнными в стороны коленями, моя промежность не просто была видна — она была растянута, раскрыта. Натянутая кожа лобка образовывала гладкий треугольник, в основании которого сомкнутые, влажные от напряжения и пота половые губы, под давлением позиции, слегка раздвигались, обнажая розоватый, блестящий просвет внутренних складок. Каждое микро-движение, каждый вздох заставлял эту скрытую щель чуть пульсировать, демонстрируя свою уязвимую, интимную анатомию. Они смотрели прямо на это. Второй подход, развернувшись спиной. Глубокие приседания, но теперь их взглядам открывалась работа ягодиц. При опускании две ягодицы, сильные и округлые от тренировок, расходились в стороны, обнажая глубокую, тёмную межъягодичную складку и сфинктер, плотно сжатый от усилия. При подъёме ягодичные мышцы играли. Запах пота, густой и солёный, смешивался с запахом возбуждённого тела и пыли со сцены.
Я подошла к пилону. Не для трюков. Для силовой работы. Я схватилась за него и, с резким выдохом, подтянула прямые, зафиксировав угол в девяносто градусов. «Уголок». Мышцы живота сковало судорогой боли, они выпирали твёрдыми валиками под влажной кожей. Я висела так, секунду, другую, моё лицо было искажено гримасой предельного усилия. Пот стекал с подбородка. Холодный металл впивался в ладони и спину. Я сделала несколько статических висов, меняя хват, затем — простые, силовые вращения вокруг шеста, где единственной эстетикой была чистая механика работающих плеч и спины.
Я работала, не останавливаясь, десять, пятнадцать минут. Тело покрылось ровным, здоровым, живым блеском. Кожа на груди и щеках покраснела от притока крови. Дыхание стало шумным, свистящим, горло перехватывало. *Влага была повсюду: пот ручьями с висков, солёные капли на верхней губе, мокрая полоса вдоль позвоночника, влажный блеск в складке под грудью, и — предательская, лёгкая, прохладная влага между ног, выступившая не от желания, а от адреналина, перегрева и чудовищного напряжения всего тела. Это была не имитация. Это была самая что ни на есть настоящая, изматывающая тренировка.
Перед уходом, собравшись с силами, я отступила на несколько шагов к центру сцены, сделав глубокий вдох. Сальто назад. Одно, чистое, резкое. Инерция подхватила моё потное тело, на мгновение мир перевернулся, и я увидела вверх ногами застывшие лица в первых рядах, прежде чем ноги с глухим стуком встретили пол. Без паузы, набрав новый импульс, — два сальто вперёд подряд, быстрых, как удары сердца. Пыль с дощатого настила взметнулась в воздух. Приземлившись в окончательной стойке, я секунду стояла неподвижно, лишь грудь тяжело вздымалась, втягивая спёртый, пропахший мной воздух. Потом развернулась и пошла прочь. Не быстро, не медленно. Просто ушла, оставив после себя только запах пота, пыли и возбуждения, и абсолютно немой, потрясённый зал, в котором только что наблюдали не танец, а отчёт о физическом состоянии Гермионы Грейнджер.
***
Я сразу пошла в душевую, где десять минут стояла под струями то горячего, то почти холодного душа. Вода смыла пот, пыль и тонкую плёнку чужих взглядов. Я накинула на чистое тело мягкий шёлковый халат цвета беззвездной ночи, опустилась в глубокое кресло в своей гримёрке, которая служила и кабинетом, взяла в руки бутылку с чистой, холодной водой.
Тишина гримерки после выступления казалась густой и мирной. Тело приятно ныло, мышцы тихо пели усталую песнь хорошо выполненной работы. В голове не было мыслей, только
Пригласили жену мою на Новый год в компанию зажечь