я теперь и стояла, обнажённая, ожидая, когда откроется дверь и внутрь войдёт очередной человек, заплативший за право разобрать по частям то, что когда-то называлось Гермионой Грейнджер.
Они платили за разрушение мифа. А я продавала им по кусочкам то, что от этого мифа осталось. Конвейер был настроен.
***
Дверь открывалась. Механизм запускался. И каждый раз, глядя на входящего клиента, я проводила мгновенную диагностику. Зачем он здесь? Желание читалось во всём: в торопливости движений, в жажде взгляда, в том, куда этот взгляд устремлялся в первую очередь.
Я всегда ждала их полностью обнажённой, стоя посреди комнаты на прохладном паркете. Эта поза – руки за спиной, взгляд, опущенный к полу – была и униформой, и первым актом спектакля. Она сообщала всё сразу: я – товар, готовый к осмотру. Я – бывший символ, лишённый всех покровов. Я здесь, и вы заплатили за это.
Большинство клиентов можно было грубо разделить на два типа, и цена для каждого была разной.
Первые приходили за приватным танцем и иллюзией близости. Они садились в кресло, и я исполняла для них танец. Ближе, медленнее, чем на сцене. Иногда — у пилона, демонстрируя силу и гибкость в сантиметрах от их лица. Моё натренированное и ухоженное тело двигалось с отточенной грацией, которую они никогда не видели у женщин своего круга. Им разрешалось прикасаться. Провести ладонью по бедру, обхватить талию, притянуть к себе на мгновение, чтобы почувствовать тепло кожи и услышать ровное, контролируемое дыхание. Они платили за возможность почти обладать Гермионой Грейнджер, сохраняя в уме образ неприступной и недосягаемой интеллектуалки, которая сейчас дозволяет им такие вольности. Это были сеансы-фантазии. После них оставалась лишь лёгкая физическая усталость и цифры в бухгалтерской книге.
Но таких было меньшинство.
Вторые приходили за простым и грубым актом. И в этом крылась главная загадка и главная прибыль. Сумма за час в моей приватной комнате могла покрыть месяц посещений самой дорогой шлюхи в борделе мадам Розалинды в Лютном переулке.
Поначалу я не понимала этой экономики. Зачем платить состояние за то, что можно получить дешевле и без лишних сложностей?
Ответ, если подумать, был очевиден. Они платили не за секс. Они платили за имя.
Они приходили не трахать женщину. Они приходили выебать легенду.
Кавалера Ордена Мерлина. Соавтора побед Гарри Поттера. Умнейшую, блять, ведьму за сколько-то там лет. Ту, которая когда-то была для них недосягаема — будь то, как предмет тайного восхищения, зависти или раздражения. Для них это был акт высшего обладания. Коллекционный опыт. Возможность поставить в своём внутреннем списке достижений галочку: «Я её трахал. Ту самую». Они покупали право перестать быть просто зрителем, выебать символ, превратив его в потную, покорную плоть под собой на час.
В их глазах не было обычной похоти. Был особый, острый голод. Голод символического потребления. Они платили за то, чтобы Гермиона Грейнджер — с её именем, с её прошлым, с её славой — раздвинула для них ноги и приняла их в себя.
Я поняла это и перестала удивляться. Вместо этого я научилась этим управлять. Само моё присутствие, моё имя и моё молчаливое, отстранённое подчинение были товаром. Я не продавала тело. Я продавала доступ к легенде. И легенда стоила очень дорого.
После таких сеансов я стояла под душем, смывая с кожи следы чужих рук, и думала не об унижении, а о балансе. О том, что спрос стабилен и даже растёт. О том, что Гнэшак приносит всё более длинные списки желающих. О том, что эта комната, эта кровать, это зеркало стали самым прибыльным предприятием в моей жизни.
Мое имя, как выяснилось, было самым ходовым и самым дорогим
Бомба