товаром на этом рынке. И пока они были готовы платить, конвейер продолжал работать.
Дверь закрывалась за одним, чтобы вскоре открыться для другого. И я, Гермиона Грейнджер, готовилась предложить им очередную порцию того, за чем они пришли.
***
Конечно, были и другие клиенты. Те, для кого простого касания или обычного секса было мало. Они платили не за близость, а за право. Право унизить. Право осквернить. Право доказать себе и призракам прошлого, что Гермиона Грейнджер – не неприступная крепость ума и принципов, а просто женщина из плоти, которую можно поставить на колени, пригнуть к столу, заставить выполнять самые пошлые приказы. Их методы разнились: одни изливались в словесных унижениях, вспоминая старые обиды, другие предпочитали действовать молча, с холодной, методичной жестокостью.
А попадались и клиенты со странными, почти гротескными фантазиями, не укладывающимися в простые рамки мести или похоти. Им нужно было не просто трахнуть или унизить героиню – им нужно было инсценировать её падение по своему, причудливому сценарию.
Я позволяла всё. Вернее, почти всё. Единственное железное правило, установленное Гнэшаком, и свято охраняемое его оборотнями в коридоре, было простым: никаких угроз жизни. Никакого намеренного членовредительства. Всё остальное – вопрос цены и моей личной готовности. Они думали, что платят гоблину за его молчание и за аренду комнаты, и что именно он держит меня в ежовых рукавицах контракта. Эта легенда устраивала всех. Их – потому что снимала последние моральные тормоза. Меня – потому что оставляла последнюю, призрачную видимость выбора. И Гнэшака – потому что делала его чистым перед законом.
Конвейер работал без сбоев. Дверь открывалась, и я смотрела в глаза очередному покупателю, пытаясь угадать, к какому типу он принадлежит. Опустошить меня словами? Использовать как живой аргумент в споре с самим собой? Или разыграть со мной свой маленький, извращённый театр?
Иногда ответ был очевиден сразу. Как в тот день, когда в комнату вошла она.
Настоящая волшебная леди — в платье из добротной, но не самой модной ткани, с тщательно уложенными седеющими волосами и лицом, на котором застыла смесь неуверенности, гнева и жадного любопытства.
— Гермиона Грейнджер, — произнесла она, скорее констатируя факт, чем здороваясь. Её взгляд скользнул по моему телу, и я увидела, как в её глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Так вот ты какая... без всего этого. Просто... голая баба.
Она медленно обошла меня по кругу, не прикасаясь, изучая. От неё пахло лавандовым парфюмом.
— Мой муж, — начала она, остановившись передо мной, — Дирк. Дирк Флетчер. Помнишь его? Из Отдела международного магического сотрудничества. Ты на совещании у начальника отдела разнесла его полугодовой отчёт в пух и прах. Сказала, что анализ валютных курсов— детский лепет, а предложения по торговле с французами могут «развалить бюджет за квартал». Его повышение провалилось. Он до сих пор ходит мрачный, как дементор.
В её голосе не было яростной ненависти. Была обида. Обида домохозяйки, чей муж принёс с работы своё унижение и вылил его в виде тихого недовольства на семейный ужин. Она пришла не из-за политики или принципов. Она пришла отомстить за испорченное настроение в своём гнёздышке.
— Он говорил, ты холодная, высокомерная сука, — сказала она задумчиво. — А смотрю я на тебя... и вижу просто шлюху. И платят тебе, наверное, за то, чтобы с тобой делали всё, что захотят? Так?
— В рамках оговоренных условий, — ровно ответила я. — Угрозы жизни и калечащие повреждения запрещены.
Она кивнула, словно это было само собой разумеющимся правилом хорошего тона, и её взгляд наконец оторвался от меня и устремился к стене инструментов. Её глаза округлились.
Развратная медсестра и осмотр простаты