— Гм... — раздался её голос сзади, полный раздумья. — Фигура... ничего. Но какая-то... деловая. Неженственная. Как спортсменка, а не женщина. Рон, обожает, когда я мягкая... вся такая... — она томно вздохнула. — А ты... ты даже сейчас, голая, вся какая-то собранная. Напряжённая. Будто внутри у тебя до сих пор список дел на сегодня. Скучно, Гермиона. Ужасно скучно. В тебе нет... лёгкости. Души, в конце концов!
Я завершила оборот. Её лицо было искажено гримасой жалости, но глаза сверкали чистым восторгом.
— Встань вот так, — она щёлкнула пальцами, указывая, — ноги шире плеч, руки за голову, грудь вперёд. И смотри на меня. Прямо в глаза.
Я приняла позу. Воздух казался ледяными иглами на коже. Я уставилась ей в переносицу.
— Честно говоря, я до сих пор в полнейшем недоумении, — заговорила она, делая шаг вперёд. — Что он в тебе нашёл? Ну, кроме очевидного — близости к Гарри Поттеру, конечно. Это я понимаю. Мальчишки такие... им нужны отблески славы. Но жить-то! Целовать это! — она резко указала на моё лицо. — Бедный, бедный Рончик. Он приходил ко мне, знаешь ли? После ваших особенно жарких... дискуссий. Сидел на моей кухне, ломал печенье и смотрел в окно таким потерянным взглядом... Сердце разрывалось! А потом говорил: «Она снова. При всех. Сказала, что я не прав, что я не вижу общей картины. Как будто я слепой щенок». И знаешь что? — Лаванда наклонилась, её шёпот был ядовитым. — Я думаю, он и был для тебя щенком. Домашним питомцем, но... не ровней. Никогда. Ты смотрела на него сверху вниз. А теперь взгляни-ка на себя!
Её дыхание, пропахшее мятной конфетой, било мне в лицо. Я молчала. Молчание было моим последним пустым бастионом.
— На колени, — скомандовала она, голос став резким, как стекло. — Посреди комнаты. Сейчас мы займёмся пересмотром твоей жизненной позиции. Начнём с азов. Повторяй за мной. Громко. Чтобы стены слышали. «Я, Гермиона Грейнджер, — шлюха. Дыра, в которую любой может закинуть монету и получить удовольствие».
Тишина сгустилась. Я открыла рот. Первые слова вышли тихо, хрипло, но затем голос набрал силу, став ровным, металлическим.
— Я, Гермиона Грейнджер, — шлюха. Дыра, в которую любой может закинуть монету и получить удовольствие.
— О-о-ой! — завопила она, хлопая в ладоши. — Как профессионально! Давай дальше. «Я — лицемерка. Всю жизнь строила из себя святую, умницу, совесть нашего поколения! А сама оказалась гнилой, продажной тварью. Мои принципы сгорели, как пергамент, при первой же возможности заполучить лёгкие деньги».
Я повторила. Слово в слово. Каждый слог отдавался в голове глухим эхом. «Святая. Совесть поколения. Гнилая тварь». Абсурдно. Но ниже лежал каменный фундамент правды: да, я продаюсь. И это знание делало её слова не оскорблением, а констатацией.
— «Я всегда завидовала Лаванде Браун. Завидовала её красоте, её умению нравиться, её лёгкому успеху у мужчин. Я ненавидела её, потому что она была всем, чем я никогда не смогу быть — истинной женщиной, а не сухой, занудной книжной вошью!»
Это была чистейшая ложь. Я презирала её пустоту. Но сейчас я должна была не только произнести эту ложь, но и вложить в неё убедительность. Я вдохнула полной грудью.
— Я... всегда завидовала... Лаванде Браун, — начала я, голос монотонный. Но затем я сжала кулаки за спиной и заставила его задрожать, вложив в слова всю горечь своего реального положения. — Завидовала её красоте... её умению нравиться... её лёгкому успеху! Я ненавидела её... — я повысила голос почти до крика, —. ..потому что она была всем, чем я
велоспуск