никогда не смогу быть! Истинной женщиной, а не сухой, занудной, книжной вошью!
Лаванда стояла, замерши, губы приоткрыты от изумлённого восторга.
— Да... — прошептала она сдавленно. — Да, вот это... вот это звучит правдиво. Почти как исповедь. Почти. А теперь, моя кающаяся грешница... извинения. Самые важные. Начни с него. «Мне жаль, что я мучила Рона Уизли, пользовалась его добротой, чтобы чувствовать себя выше».
Я проглотила комок в горле. Первое извинение было самым трудным. «Мучила». Это слово обожгло изнутри. Но я произнесла его, ровно, безжизненно. «Всё правильно. Именно так он это видел. И теперь я подтверждаю это. За плату».
— Мне жаль, — выдавила я, — что я мучила Рона Уизли, пользовалась его добротой, чтобы чувствовать себя выше.
— Громче! И с чувством!
— МНЕ ЖАЛЬ! — крикнула я, и в голосе прозвучала срывающаяся горечь. — Что я мучила Рона! Пользовалась им!
— Хорошо, — удовлетворённо кивнула Лаванда. — Дальше. «Прости за то, что я с самого начала вышла за него замуж, не любя его по-настоящему, а лишь из жалости и желания быть частью нормальной волшебной семьи».
Это было новое, изощрённое обвинение, которого я не ожидала. Была ли в этом доля правды? В самой глубине, под слоями привязанности и привычки? Не давая себе времени на раздумья, я выпалила:
— Прости... что вышла за него не любя... а из жалости и... желания быть своей!
— «Прости за каждую поправку, за каждый вздох, за каждый взгляд свысока. За то, что заставляла его чувствовать себя глупым и неполноценным рядом с собой».
Каждое «прости» за поправку было похоже на то, как я вырываю из себя частичку своего ума, своей внимательности, всего того, что делало меня полезной, и швыряю это в грязь. С каждым словом внутри что-то умирало. Не больно. Тихо. Я извинялась за свою суть. «Прости за взгляд свысока». «Прости, что заставляла чувствовать себя глупым». Я говорила это, и мир вокруг меня будто переворачивался, отражался в кривом зеркале. Оказывается, я была не поддержкой, не подругой, не героиней, не спасительницей, а мучительницей. И в этом новом, уродливом свете моё падение выглядело не трагедией, а справедливой карой.
Извинения текли рекой. Я каялась в своём школьном зазнайстве, в том, как «воображала себя лучше Парвати и Лаванды, потому что могла превратить крысу в бокал». Я просила прощения за каждую победу в споре на уроках, за каждое замечание, за то, что «считала свои NEWT's пропуском в мир, где такие, как Лаванда, не имеют права голоса»...
— Достаточно, — наконец сказала Лаванда, и в её голосе звучала усталость пресыщения, но глаза горели ярче, чем когда либо. — Надо закрепить. Чтобы запомнила телом. Встань. Подойди к стене и принеси мне... ремень. Нет, погоди... ту плеть. Да, эту. Хочу посмотреть, справится ли Гермиона Грейнджер с ней.
Я поднялась. Колени ныли. Я подошла к стене, сняла с крюка плеть из тёмно-бордовой кожи. Я вернулась и опустилась на колени, протягивая плеть на раскрытых ладонях.
— Быстро соображаешь, — заметила она, забирая орудие. Она взвесила его, сделала пробный взмах. — Что ж, повернись. Прими стойку для наказания. И запомни — считаешь вслух. Каждый удар снимет с тебя слой твоей былой спеси. И благодари. Мне нужна искренняя, осознанная благодарность за каждый момент просветления.
Я повернулась, подошла к краю кровати, наклонилась, упираясь ладонями в холодный шёлк. Мышцы напряглись, спина выгнулась. Сознание очистилось. Весь мир сузился до кожи, ожидающей прикосновения.
Первый удар. Щелчок. Взрыв белого пламени на коже. Я вздрогнула.
двоюродная сестричка