— Макар, ты её не утомил? — спросил он с лёгкой усмешкой, входя в парилку в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер.
— Только разогрел, профессор, — ответил старик, отступая с веником в руках.
Анатолий Васильевич посмотрел на Светлану с тем самым взглядом — проницательным, доминирующим, но мягким. Он сел рядом, его рука коснулась её плеча.
Я развернулась и легла на спину, чувствуя, как горячий пар обволакивает мою кожу, делая её влажной и блестящей от пота. Мои груди, полные и тяжёлые от жара, поднялись вверх, соски затвердели, как маленькие бугорки, реагируя на каждое движение воздуха. Полок подо мной был скользким от конденсата, и я растянулась, позволяя телу полностью открыться. Но тут я заметила их взгляды — Анатолий Васильевич и Макар уставились на мои груди, их глаза расширились слегка, зрачки потемнели от желания, а потом медленно опустились ниже, на мой аккуратный кустик тёмных волос, который слегка намок от пара и возбуждения. Макар сглотнул, его кадык дёрнулся, и он крякнул, как будто пытаясь скрыть хриплый вздох, его широкая грудь вздымалась тяжелее обычного под набедренной повязкой, где, кажется, что-то напряглось. Анатолий Васильевич же улыбнулся уголком рта, его взгляд был уверенным, оценивающим, как у коллекционера, изучающего редкий экспонат, и я увидела, как его полотенце слегка приподнялось спереди — явный признак эрекции.
Макар наконец отвернулся, бормоча под нос: "Эх, дела..." — и вышел из парной, как будто он спешил уйти от соблазна, дверь скрипнула за ним.
Анатолий Васильевич, взял специальную перчатку, грубую на ощупь, пропитанную мылом и маслами, и с видимым удовольствием стал мыть и натирать меня. Его движения были уверенными: перчатка скользила по моим плечам, спускаясь к груди, где он задержался, растирая соски круговыми движениями, заставляя их пульсировать, а меня — еле сдерживать вздох. Затем ниже — по животу, бёдрам, внутренним сторонам ног, оставляя пену и заставляя кожу гореть. Моё бёдро непроизвольно сжались, а между ног всё стало ещё влажнее, не только от пара.
— Как там Игорь в Пекине, старается? — спросил он с лёгкой иронией в голосе, его глаза искрились, как будто он знал секрет. — Он у тебя хороший журналист. Алла Борисовна, главред "Форварда", хвалит его. А она просто так не болтает. Наверное, там, в Китае, он весь в работе, бедняга, даже не подозревает, как его жена здесь... мёрзнет в декабре.
Я старалась отвечать спокойно, хотя моё тело подводило — дыхание участилось, щёки вспыхнули, а соски отреагировали на его слова, напрягшись ещё сильнее.
— Да, созваниваемся и общаемся постоянно, — ответила я ровным голосом, глядя в потолок, чтобы не выдать дрожь. — Он с своим другом Андреем с телевидения в одном номере. Занятый, говорит, много работы.
Он хмыкнул, продолжая натирать, теперь спускаясь к моим ступням, но его пальцы в перчатке слегка дрожали — признак его собственного возбуждения, — и я заметила, как его полотенце снова шевельнулось.
— Теперь на животик ложись, Светик, — сказал он с той же иронией, его тон был мягким, но насмешливым. — И как он не переживает, что жену на месяц оставил одну? В такой холодный декабрь... Молодые мужья нынче такие доверчивые, или, может, просто слепые? А ты здесь, бедная, одна-одинёшенька, без мужского тепла.
Я развернулась и легла на животик, прижимаясь грудью к полку — мои соски потёрлись о дерево, посылая искры по телу, — и сразу почувствовала его движения на спине: сильные, разминающие, перчатка скользила вниз, к ягодицам, заставляя мышцы расслабляться и напрягаться одновременно.
— Переживает, конечно, — ответила я спокойно, хотя внутри всё кипело, и я
Людка-соседка