такую... Раздетую, стонущую под другим мужчиной, с раздвинутыми ногами, принимающую каждый толчок. Эта мысль — рискованная, запретная — ударила, как вспышка, и от неё возбуждение накатило сильнее: я представила Игоря в тени, молча наблюдающего, его тихую ревность, превращающуюся в возбуждение, и это подлило масла.
Анатолий имел меня медленно, но от этих тягучих движений — глубоких, медленных — и от желания, чтобы муж подсматривал, я стала стонать громче, заводиться, выгибая спину слегка, хотя и не шевелилась. Мои стоны стали хриплыми, тело покрылось потом, груди качались, соски горели.
— Что, Светик, опять разошлась? — спросил он с иронией, его голос низкий, прерывистый. — Думаешь о муже? О том, как он там в Пекине мёрзнет, а ты здесь... таешь?
Я ответила спокойно, хотя голос дрожал, а тело сжималось вокруг него сильнее.
— Да, скучаю по нему....
Профессор тоже ускорился — его толчки стали резче, глубже, он рычал, руки сжали мои бёдра сильнее, пальцы впивались, оставляя красные отметины, а его член пульсировал быстрее, близкий к краю.
И мы вскоре почти вместе стали получать оргазм: я кончила первой — волна накрыла, тело задрожало, стенки сжались ритмично, выдавливая из него стон, жидкость брызнула, стоны перешли в крик. Он последовал за мной, толчки стали хаотичными, он вышел на миг и кончил на мой живот — горячие струи разлетелись по коже, его тело содрогнулось, мышцы напряглись, лицо исказилось от удовольствия, и он тяжело дыша опустился рядом.
— Ох, Светик, — выдохнул он с иронией, вытирая пот. — Горячая ты женщина, маловато тебе будет одного.
Уже дома, отправив мужу фотографии и подробно рассказав о бане с профессором, я засыпала с одной навязчивой мыслью. Слова Анатолия Васильевича не выходили из головы: он словно подтверждал то, о чём я раньше боялась даже думать — мне мало одного мужа. И хорошо ли, что у меня есть любовник... или дело в том, что мне может быть мало и одного?
Сообщение пришло днём, в самый разгар работы. Телефон коротко завибрировал в кармане пиджака, и я машинально взглянул на экран — имя любимая, несколько файлов. Фото. Аудио.
Я сразу понял, что именно она прислала.
И сразу понял, что не могу это открыть сейчас.
Вокруг кипела работа: пресс-центр гудел, как улей, кто-то спорил о судействе, редактор из немецкого издания махал мне рукой, прося комментарий. Я кивал, отвечал, писал, задавал вопросы — действовал на автомате. Профессионально. Чётко. Как будто ничего не произошло.
А внутри всё медленно сжималось.
Я знал, что там — в этих файлах. Знал слишком хорошо.
Представлял интонации её голоса, паузы между словами, ту особую мягкость, которая появляется у неё после... чужого внимания. Воображение работало быстрее любых файлов.
Я ловил себя на том, что одновременно ревную и возбуждаюсь, и от этого становилось только тяжелее. Хотелось закрыться в туалете, надеть наушники, хотя бы одним ухом прикоснуться к её вечеру — и в то же время я боялся. Боялся, что если услышу сейчас, при всех, сорвусь. Потеряю контроль.
Весь день тянулся мучительно долго.
Я работал, ел, снова работал, шутил с коллегами, делал вид, что всё нормально.
А внутри шёл тихий, откровенный диалог с самим собой:
Что она сейчас говорит? Как смеётся? Что именно она решила мне рассказать... а что оставить между строк?
К вечеру напряжение стало почти физическим.
Когда Андрей предложил сходить к коллегам — выпить, выдохнуть, переключиться — я отказался почти резко.
— Не сегодня, — сказал я. — Устал.
Он посмотрел внимательно, но вопросов не задал.
Я поднялся в номер. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и только тогда позволил себе выдохнуть. Медленно. Глубоко. За окном темнело, город зажигал огни,
В плену у собственной натуры-4