но здесь, в номере, время словно остановилось. Я медленно вынул телефон, положил его на стол и сел перед ним, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Три иконки файлов. Одно аудио.
Я открыл первое фото. Света стояла на фоне заснеженной улицы, у входа в баню, кутаясь в своё длинное шерстяное пальто. Щёки розовые от мороза, губы приоткрыты, изо рта — лёгкое белое облачко. Зелёные глаза смотрели прямо в камеру с той самой игривой, домашней усмешкой, которая мне так знакома. На ней — сапоги, тёплые джинсы, свитер из-под пальто. Такая, какой я оставил её дома.
Второе фото, она стояла в раздевалке, перед большим зеркалом в деревянной раме. Полностью обнажённая. Свет падал сверху, мягко освещая её кожу — бледную, почти фарфоровую, с лёгким румянцем. Её груди — полные, тяжёлые, с тёмно-розовыми, набухшими сосками. Рука небрежно лежала на бедре. Ниже — аккуратный, ухоженный тёмный кустик волос на лобке. Она смотрела в зеркало, а значит — и на меня через объектив, её зелёные глаза были прищурены, взгляд — томный, уверенный, с лёгким вызовом. Смотри. Я такая. И я там. И мне... хорошо. Моя рука непроизвольно сжалась. Кровь ударила в виски, а потом горячей волной хлынула ниже, к паху. Я почувствовал, как под брюками всё напряглось, затвердело. Ревность и желание сплелись в один тугой, болезненно-сладкий узел.
Третье фото. Она в предбаннике. Большое белое полотенце обёрнуто вокруг бёдер. Всё выше — открыто. Её груди, те самые, что я только что видел на предыдущем снимке, теперь были выставлены напоказ. Соски казались ещё темнее, твёрже. Капли воды или пара блестели на ключицах, между грудей. Волосы были слегка взъерошены. Она полуобернулась к камере, улыбаясь через плечо — уже не игриво, а с какой-то томной, уставшей от предвкушения. Это фото дышало жаром парной, запахом берёзы и... ожиданием. Ожиданием того, что будет дальше. И я знал, что будет дальше. От этого знания дыхание перехватило.
Я закрыл глаза на секунду, пытаясь совладать с нахлынувшей волной. Тело реагировало вопреки разуму. Член стоял колом, пульсируя, тесня ткань брюк. Стыдно? Нет. Странно? Да. Возбуждающе? Невыносимо.
Осталось аудио. Я нажал на иконку, включил громкость на максимум и приложил телефон к уху.
Послышался лёгкий шум — тиканье часов на кухне, знакомое до боли. Потом её голос. Спокойный. Немного хрипловатый, уставший, но насыщенный глубоким, бархатным удовлетворением.
«Привет, любимый... Ты спишь уже наверное. А я только добралась. Ну... как говорится, выполнила домашнее задание.» Лёгкая усмешка в голосе. Пауза, слышно, как она делает глоток воды. «Баня... была огонь. В прямом и переносном смысле.»
Она начала рассказывать. Медленно, подробно, без стеснения. Про то, как её встретил Макар, этот «медведь», и как его почтительное, но жадное внимание щекотало её самолюбие. Про то, как она снимала одежду в раздевалке и делала те самые фото. Про пар, про веник, про его сильные, грубоватые руки на её спине.
«И знаешь, — голос её стал ещё тише, заговорщицким, — мне даже понравилось, что он там ходил, смотрел... Макар. Такой... первобытный. Чувствовала себя... ну, не знаю... желанной. Со всех сторон.» Она засмеялась — тихо, смущённо, но в этом смехе не было ни капли раскаяния. Была чистая, почти детская радость открытия.
Потом она перешла к Анатолию Васильевичу. Рассказала про мытьё, про его слова, про игру в вопросы и ответы. Голос её то становился ровным, деловитым, когда она пересказывала его колкости про меня и про Пекин, то срывался на низкую, влажную нотку, когда она описывала его прикосновения. Она не скрывала своих реакций. Рассказала про влажность, про дрожь, про то,
Обращение к дьяволу.