«И когда он вошёл... — её дыхание на записи стало чуть слышнее, —. ..Игорь, это было так... по-другому. Не так, как с тобой. Грубее. Напористее. И... мне понравилось. Очень.» Она сделала ещё одну паузу, долгую. «Я кончила быстро. Потом ещё раз, позже. Он... он тоже. И после... мы сидели, ели. И я думала. Думала о том, что он прав. Мне... мало. Мало просто ждать. Эта энергия... ей нужен выход. И хорошо, что он есть. Ты ведь не сердишься?»
Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как мягкое утверждение. Она знала ответ. Или надеялась на него.
Запись закончилась тихим: «Спокойной ночи, родной. Скучаю.»
Я опустил телефон. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только гудением вентиляции и громким стуком собственного сердца в ушах. Я сидел, уставившись в одну точку, а в голове звучали её слова, накладываясь на изображения с фото.
«Мне понравилось. Очень.»
«Мало.»
«Макар... смотрел.»
«Грубее. Напористее.»
Каждое слово било по сознанию, но вместо того, чтобы гасить огонь внизу живота, лишь раздувало его. Я представил её — томную, влажную, стонущую под ним в парилке. Представил её взгляд в зеркало, когда она фотографировала себя обнажённой — для меня. Представил, как она рассказывает мне обо всём этом спокойным, устало-довольным голосом, зная, что я слушаю. Зная, что это меня заводит. Встал, подошёл к окну, опёрся лбом о холодное стекло. Внизу текла ночная жизнь чужого города. А у меня в штанах была твёрдая, болезненная эрекция, вызванная рассказом жены о сексе с другим мужчиной.
Рука сама потянулась вниз, поправила явную выпуклость в брюках. От прикосновения член дёрнулся, посылая волну по всему телу.
Я представил все это: её стоны в парилке, как профессор входит в нее грубо, глубоко, Макар в тени, его грубые глаза пожирают ее тело, ее тело, блестящее от пота и желания. Ревность кольнула — остро, как нож, но не разрушительно. Она смешалась с возбуждением, усилила его, превратив в пульсирующий жар в паху.
Но номер казался слишком тесным, слишком публичным — Андрей мог вернуться в любой момент, услышать мои стоны или увидеть, как я дергаюсь в экстазе. Я не хотел, чтобы это было наспех, под одеялом, как подросток. Встал, схватил телефон и направился в ванную. Закрыл дверь на защёлку, включил душ — шум воды заглушит все, создаст иллюзию приватности. Горячие струи забарабанили по ванне, пар начал заполнять пространство, делая воздух густым, влажным, как в той самой бане, где она отдавалась другому.
Разделся быстро: рубашка, брюки, трусы — все полетело на пол. Член вырвался на свободу, торчащий вверх, набухший, с венами, проступившими от напряжения, головка красная, блестящая от смазки. Я шагнул под душ, вода обожгла кожу, стекала по груди, животу, бедрам, смывая усталость дня, но только усиливая жар внутри — член дернулся, как будто почувствовал ее прикосновение. В голове снова стали возникать фотографии.
Первая: она одетая, только что из такси, в пальто, с морозным румянцем на щеках, зелёные глаза блестят предвкушением. Невинная, домашняя. Но я знал, что за этим следует — она разденется, обнажит себя для другого, и от этой мысли рука сжала член у основания, медленно двинулась вверх.
Вторая: полностью голая в раздевалке. Грудь полная, тяжелая, соски торчат, твердые, как вишни, зеленые глаза смотрят прямо на меня, с вызовом, кустик волос на лобке темный, аккуратный, слегка намокший от возбуждения, рука ускорилась — туго, ритмично, большой палец скользнул по головке, размазывая смазку. Воображение продолжало рисовать: вот она стоит так же, но не одна — Анатолий Васильевич подходит сзади, его руки скользят по ее плечам,
Место 37