Тойоты — чёрной, тонированной, с затемнёнными стёклами. Он был молодой, лет двадцать пять, невысокий, коренастый, с короткой стрижкой и спокойными серыми глазами. Кожаная куртка, джинсы, кроссовки. Никаких понтов, никакой вульгарности. Он не пялился, не улыбался дежурно. Просто ждал.
— Садись, Галя, — сказал он, и я скользнула на заднее сиденье.
Плащ распахнулся, блеснуло кружево. Дима не смотрел. Он закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль. Завёл двигатель. Тойота мягко тронулась.
Я достала из рюкзака бутылку воды, сделала глоток. Вспомнила свой танец. Как кружилась, как замирала в арабеске на шпильках. Как мужики смотрели. Как лысый с цепью выкрикнул «браво!».
— Галя, — позвал Дима, не оборачиваясь. — Ты сегодня в ударе. Я смотрел монитор.
— Спасибо, — ответила я.
Он усмехнулся — коротко, без издёвки. Включил радио тихо, чтобы не мешать. Играла попса. Я смотрела в окно, считала фонари. Дима вёл машину уверенно, без резких ускорений, без лишних слов. Я знала его уже месяца три. Он работал в фирме, которая владела всеми этими клубами — «Алмаз», «Бриллиант», «Сапфир», «Рубин». Водил девочек по ночам, развозил по точкам. Никогда не приставал, не предлагал лишнего. Иногда, когда мы оставались вдвоём в машине, он говорил что-то нейтральное — «тяжёлая работа», «береги себя», «не пей на сцене». Однажды, когда я заплакала после звонка мамы, он молча протянул мне пачку салфеток. Не спросил, почему. Просто дал.
Я не знала, есть ли у него девушка, семья. Он никогда не рассказывал. И я не спрашивала. Но сейчас, когда он сказал «я смотрел монитор», я поняла — он видел мой танец. Видел, как я раздевалась, как крутилась на шесте, как собирала деньги. И ему понравилось. Не как мужикам в зале — по-другому. Как тому, кто знает, чего это стоит.
— Спасибо, — повторила я.
Дима ничего не ответил, только чуть прибавил громкость радио.
Через двадцать минут — «Алмаз». Розовый неон засветился впереди. Дима припарковался у служебного входа.
— Приехали, — сказал он.
Я взяла рюкзак, вылезла. Холодный воздух ударил в лицо. Я запахнула плащ.
— Через час заберу, — крикнул Дима.
Я не обернулась. Пошла к двери. Шпильки стучали по асфальту. Я уже была в другом мире.
***
Я захлопнула дверь своей однушки. Сбросила плащ на пол, швырнула рюкзак в угол. Шпильки стянула ногами — они упали с глухим стуком. Прошла босиком в спальню, упала на кровать. Не раздеваясь. Чулки ещё были на мне, кружевной бюстгальтер, трусики. Пеньюар сбился под боком.
Тело гудело. Мышцы ныли. Глаза слипались. Но сон не шёл. Я лежала на спине, смотрела в потолок. В голове крутились обрывки танцев, свет софитов, лица мужиков, деньги в чулке. И вдруг — другое. Воспоминание.
Мне восемь. Я впервые вижу балет по телевизору. Тоненькие девочки в пачках кружатся под музыку. Мама говорит: «Хочешь, запишем тебя в кружок?» Я киваю.
Дальше — акробатика, ритмика, потом хореографическая студия. Я была не самой талантливой, но самой упёртой. Когда другие гуляли, я стояла у станка. Когда другие целовались в подъездах, я отрабатывала пируэты. У меня не было времени на мальчиков. Ни в пятнадцать, ни в семнадцать.
Поступление в Московскую государственную академию балета — это был ад. . Экзамены, конкурс, слёзы. Но я прошла. В Москве, одна. Общежития не было — всё занято, мест не хватило. Родителям пришлось снять мне убитую хрущёвку на окраине. Маленькую, с ободранными обоями, скрипучим полом и вечно текущим краном. Но своя.
Тренировки по десять часов. Из дома — только ночевать. Я была лучшей. Но внутри копилось напряжение.
Тело требовало разрядки. Не любви — просто разрядки. Я не знала, что с этим делать.
Девочка из бара