Да, я влюбился. Сразу и безвозвратно в двух. Это было безумие, но в этом безумии была своя безупречная, мучительная логика. Я был готов служить им обеим, раствориться в этом служении, как два потока сливаются в одну реку, несущую меня в неведомые края. И у той, и у другой были ножки неземной красоты, но как разные инструменты в оркестре страсти. Зинаида — с узкими, аристократическими подошвами, высоким подъемом и длинными пальцами, ноги-стрелы, точные и холодные, способные лишь милостиво даровать прикосновение. Машенька — с аппетитными, круглыми пятками, пухлой подушечкой стопы и короткими, миловидными пальчиками, ноги-облака, мягкие, теплые, манящие утонуть в их неге. И те, и другие заслуживали миллиона поцелуев, и мое сердце разрывалось, мечтая посвятить им всю жизнь.
Но как существовать в этом двоевластии? Улыбнешься Машеньке — и тут же ощутишь на себе ледяной, ревнивый взгляд Зинаиды, пронизывающий до костей. Поспешишь выполнить поручение старшей — и увидишь, как веселое личико младшей мгновенно омрачается обидой, а в глазах вспыхивает огонек гнева. Я метался, как загнанный зверь между двух костров, и каждый был и сладок, и горяч.
Эти мысли терзали меня и той ночью, когда я, разметавшись на постели в своей мансарде, ворочался и не мог сомкнуть глаз. Лунный свет, проникавший сквозь полукруглое окно, заливал комнату призрачным серебром. И вдруг — тихий, едва различимый звук: не стук, а скорее царапание ногтями по дереву. Сердце замерло. Я приподнялся на локте. Снова: скреб-скреб у самой двери. Бросив взгляд на дверь, я бесшумно сполз с кровати. На мне была лишь легкая пижамная курточка и штаны. Подойдя к двери, я затаил дыхание и медленно, беззвучно повернул ключ, приоткрыв створку на палец.
Из непроглядной, густой темноты коридора в полосу лунного света, падавшую из моей комнаты, проскользнуло, словно призрачное видение, девичье тело в ночной сорочке. Тончайший батист, почти прозрачный в этом свете, обрисовывал каждый изгиб юной фигуры. Это была Машенька. Длинные, распущенные медные кудри волной спадали на плечи.
— Тссс... — её палец, прохладный и мягкий, лег на мои губы. Глаза её блестели в полумраке, как у кошки. — Ни звука. Не разбуди никого. Особенно Зину. Я... я к тебе.
Она просочилась в комнату, и я тут же закрыл дверь, повернув ключ. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.
— Хорошо... — прошептал я.
С того самого дня на мельнице, после моего признания, она перешла со мной на «ты», и это «ты» звучало теперь как высшая степень доверия и интимности.
— Если ты меня любишь, — начала она шепотом, подходя так близко, что я чувствовал тепло её тела и запах сонного, цветочного одеколона, — то должен любить по-настоящему. Во всем. Я придумала, как.
— Как? — едва выдохнул я.
— Вот смотри. Я сейчас лягу на твою постель... — она томно провела рукой по одеялу, — а ты станешь на колени и будешь целовать меня. Всю. Начиная с ног и... куда я скажу. Это будет твоя ночная молитва мне. Согласен?
Голос её был тихим, но в нем звучала неумолимая, капризная власть. Я мог только кивнуть, потеряв дар речи.
Она улыбнулась своей победной, с ямочками улыбкой и, плавным движением, упала на мою постель ничком. Лунный свет ложился на её спину и ноги сквозь тонкую ткань. Затем, не глядя на меня, она лениво, соблазнительно подтянула подол сорочки вверх, обнажив ноги до самых колен. Они были ослепительно белыми в лунном свете.
— Начинай. С пальчиков на ногах. И не торопись, — прозвучал её приказ, уже
Соревнования: минет и золотой дождь