был острее ножа. Едва Маша, сославшись на головную боль, удалилась в свою комнату, Зинаида резко встала.
— Алексей, за мной. Немедленно.
Она повела меня не в сад, а прямо в свою девичью комнату — место, куда мне, как мужчине, доступ был заказан. Комната была удивительно строгой: мало безделушек, много книг, портрет Бетховена на стене и сильный запах лаванды.
Она захлопнула дверь и повернулась ко мне. На её обычно холодном лице горели яркие пятна гнева.
— Как вы смели?! — прошипела она, едва сдерживаясь от крика. — Я же приказывала вам подчиняться только мне! Это было необходимо для искусства, для погружения в роль! А вы что? Продолжаете пресмыкаться перед этой... этой пустышкой! Вы что, влюбились в неё? Ослепли от её ямочек на щеках?!
— Зинаида, я не понимаю...
— Не притворяйтесь идиотом! — она резко шагнула ко мне. — Про сегодняшний день на мельнице! Мой маленький шпион всё видел. Всё. Вы не просто стояли на коленях. Вы целовали ей ноги. Но не так, как мне — по сценарию, формально! Нет! Вы целовали её ноги, как влюбленный раб! Это возмутительно! Вас следует высечь розгами за такое вероломство!
Мне стало и страшно, и стыдно под этим уничтожающим взглядом.
— Зиночка, простите... Я виноват перед вами. Но Машенька... она мне и вправду нравится...
— А я?! — её крик был полон неподдельной боли и уязвленного самолюбия. — Разве я вам не нравлюсь? Разве я менее красива? Менее достойна поклонения? Я, которая открыла вам высокие идеи, которая руководит вами!
— Вы... вы прекрасны, Зинаида. Вы — как богиня. Строгая, недосягаемая...
— Недосягаемая? — она горько рассмеялась. — Для того, кто ползает на коленях перед моей сестрой? Нет. Теперь вы для меня — предатель. Искупление будет суровым. На колени! На колени, негодный, лживый изменник! Сейчас же!
— Это... это снова по сценарию? — робко спросил я, всё ещё цепляясь за эту соломинку.
— НЕТ! — огрызнулась она. — Это по жизни! На колени передо мной, Зинаидой! И будете целовать мне ноги до тех пор, пока в вашем жалком, ветреном сердце не родится настоящее, а не поддельное чувство ко мне. Пока вы не поймёте, кому на самом деле должны принадлежать!
Она с силой плюхнулась на край своей узкой девичьей кровати, с яростью сбросила изящные бархатные туфельки и, закинув одну ногу на другую, указала на свои босые стопы.
— Начинайте. И не смейте останавливаться, пока я не скажу.
И я припал. Униженный, виноватый, разрывающийся между двумя чувствами, я начал целовать её ноги. Но на сей раз это была не театральная игра. Это было наказание. Искупление. Каждый поцелуй был горек от сознания своей двойной вины — перед Машей за то, что сейчас делаю это, и перед Зинаидой — за то, что сделал это с другой. Я целовал долго, монотонно, покорно. И постепенно, сквозь горечь унижения, стало проступать иное. Я чувствовал под губами изящество её стопы, тонкую кость, запах лаванды и теплой кожи. Я видел её разгоряченное, властное лицо сверху, её полуприкрытые глаза, в которых гнев медленно сменялся странной, задумчивой удовлетворенностью. И в этой полной, абсолютной власти, в этой требовательной, не терпящей соперничества силе была своя страшная, магнитная красота. Она требовала всей души, без остатка. И в какой-то момент, на сотом, может быть, поцелуе, когда губы онемели, а колени горели, я с ужасом и восторгом осознал, что влюбляюсь и в неё. Не вместо Маши, а вместе с ней. В её силу, её волю, её неистовое желание владеть и властвовать. Я стал пленником двух королев, и разорвать
Бойся своих желаний...