Норы это превратилось в ошеломляющий вихрь ощущений. Боль от недавней потери невинности еще пульсировала внутри, но она странным образом переплеталась с жаром, который Марк разжигал в ней с каждым движением. Это было унизительно — стоять так, в собственном кабинете, склоненной над стулом, полностью подчиненной воле человека, которого она должна была ненавидеть. Но именно это унижение, эта потеря контроля и осознание того, что она — всего лишь податливая плоть в его сильных руках, доводили её до грани.
— Смотри на меня! — прохрипел он, хватая её за волосы и заставляя повернуть голову так, чтобы она видела его лицо, искаженное страстью и триумфом
Марк удерживал её лицо, заставляя смотреть прямо в свои глаза, в которых не осталось и капли нежности — только ледяная, торжествующая ирония. Он видел, как её губы дрожат, как спутались волосы и как по телу всё еще проходят отголоски недавних судорог. Для него этот момент был высшей точкой триумфа: он не просто взял её тело, он растоптал её профессиональную гордость.
— Ну же, Элеонора, — прошептал он, и его голос звучал пугающе спокойно на фоне её прерывистого дыхания. — Где же ваша дотошность? У вас уникальный шанс. Автор перед вами, в самом... располагающем виде. Неужели у вас не осталось профессионального любопытства?
Он чуть сильнее сжал её челюсть, заставляя смотреть на корешки книг, стоявших на полках прямо перед её глазами.
— Может быть, обсудим актуальность проблематики моего последнего романа? — его губы тронула жестокая усмешка. — Или вас больше не волнует метафизика текста? Может, вы хотите спросить, что я чувствую, когда пишу о страсти? Или... — он намеренно сделал паузу, и его бедра снова тяжело прижались к ней, напоминая о его неоспоримом присутствии внутри неё, — или всё, что сейчас нужно маленькому музейному критику, это чтобы её просто хорошенько...
Он не договорил слово, оставив его висеть в воздухе, более грязным и весомым, чем если бы он его произнес. Нора зажмурилась, чувствуя, как краска стыда заливает её лицо и шею. Это было хуже, чем физическая боль. Он выставлял её напоказ перед её собственной святыней — её кабинетом.
— Отвечай, Нора, — приказал он, и его рука на её талии снова напряглась, возобновляя медленное, мучительное движение. — Что тебе сейчас важнее: мои смыслы... или мой размер? О чем ты напишешь в своем отчете Людмиле Николаевне? О том, как глубоко я вошел в контекст вашей организации?
Нора закусила губу до крови, пытаясь сдержать подступающие слезы. Она понимала: он не просто издевается. Он наслаждается тем, как его грубая реальность вытесняет из её головы последние крупицы книжной мудрости. В этот момент она ненавидела его так сильно, как только можно ненавидеть человека, ставшего для тебя целым миром. И эта ненависть, смешанная с невыносимым жаром внизу живота, была самым живым чувством, которое она когда-либо испытывала.
Внезапный стук в дверь прозвучал для Норы как гром среди ясного неба. Весь её порочный, раскаленный мир, сузившийся до размеров этого кабинета, мгновенно столкнулся с ледяной реальностью музея.
— Норочка, ты здесь? — раздался за дверью приглушенный голос Кати из отдела фондов. — Я принесла опись по серебру, ты просила глянуть. Почему закрыто?
Нора вздрогнула, её тело свело судорогой страха, но Марк, почувствовав этот импульс, лишь крепче сжал её бедра. Его глаза блеснули дьявольским азартом. Он не остановился — напротив, его движения стали медленными, нарочито глубокими и тягучими, выбивая из Норы остатки самообладания.
— Ответь, — прошептал он, обжигая её ухо горячим дыханием. — Спровадь её. Или я открою дверь и приглашу её присоединиться.
Командировка в Новосибирск