вошел в неё до упора, и Нора едва не взвизгнула, вовремя прикусив губу.
— Катя... — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он прозвучал подозрительно высоко. — Я... я немного занята.
— Нора, с тобой всё в порядке? У тебя голос какой-то... странный. Ты не заболела? — Катя дернула ручку двери.
Марк за спиной Норы буквально задыхался от беззвучного смеха. Эта ситуация доставляла ему почти садистское удовольствие. Чтобы усложнить ей задачу, он резко сменил ритм, перейдя на быстрые, жесткие толчки, от которых голова Норы начала мотаться из стороны в сторону.
— Я... — Нора вцепилась ногтями в дерево так, что они едва не треснули. — Кха... я просто... переставляю тяжелые коробки! Ой!
— Тяжелые? — Катя за дверью явно засомневалась. — Может, позвать Игоря из охраны? Поможет?
— Нет! — почти выкрикнула Нора, когда Марк особенно сильно прижал её к краю. — Не надо... Игоря. Я сама... почти... справилась. Положи... на подоконник... в коридоре.
— Ну ладно, — Катя за дверью замялась. — Слышу, у тебя там всё падает. Ты осторожнее, не надорвись.
Марк уткнулся лицом в её плечо, содрогаясь от смеха, который он едва сдерживал. Его движения стали почти неистовыми. Он играл с ней, как кошка с мышкой, наслаждаясь тем, как она балансирует на грани между полным разоблачением и запредельным оргазмом.
— Ты слышала? — прохрипел он, когда шаги Кати наконец стихли. — Она боится, что ты «надорвешься», Нора. А ведь ты и правда сейчас надорвешься... только не от коробок.
Он наносил финальную серию ударов. Тело девушки забилось в конвульсиях.
Крик Норы, который она так отчаянно пыталась сдержать, все же вырвался наружу — хриплый, надломленный, полный того самого первобытного признания, которого так жаждал Марк. Это было крушение плотины. Чтобы не выдать себя окончательно перед затихшим коридором, она в полубезумии схватила с края стола первый попавшийся лист — черновик своей собственной статьи — и скомкала его, заталкивая себе в рот.
Вкус сухой бумаги и типографской краски смешался с солью её слез. Символизм был почти кинематографичным: она буквально заставила себя замолчать собственными словами, своими «интеллектуальными достижениями», которые теперь не имели никакого значения.
Марк, видя эту картину — Нору, распятую на стуле, скомкавшую свою гордость и задыхающуюся от собственного первого, сокрушительного экстаза, — окончательно потерял контроль. Его тело напряглось как стальная пружина. С низким, горловым рыком хищника, настигшего добычу, он вжался в неё до предела, изливаясь мощными, пульсирующими толчками.
В этот момент в кабинете не осталось двоих людей. Был только триумфатор и его трофей. Он закрепил свое право собственности не только физически, но и ментально, выжигая в её сознании простую истину: отныне она принадлежит ему.
Когда последние судороги утихли, Марк не спешил отстраняться. Он тяжело навалился на её спину, придавливая Нору своим весом к стулу. Тишина, воцарившаяся в комнате, была тяжелой и влажной. Только звук её прерывистого дыхания сквозь бумагу в рту нарушал покой архива.
Марк медленно вытащил скомканный лист из её рта, отбросив его в сторону как ненужный хлам. Он повернул её лицо к себе — бледное, с затуманенным взглядом и припухшими губами.
— Ну вот и всё, Элеонора, — прошептал он, и в его голосе теперь слышалось странное, почти нежное спокойствие. — Теперь ты знаешь, какова на вкус твоя реальность.
Он провел большим пальцем по её подбородку, стирая след от бумаги.
*****
Марк стоял у двери, застегивая манжеты и поправляя воротник своей куртки с таким невозмутимым видом, будто последние двадцать минут он провел, обсуждая пунктуацию в корректуре. Его спокойствие пугало и завораживало одновременно. Он не спешил уходить, прислонившись
Татьянин подарок