Девушка неслась по коридорам музея, видя перед собой лишь насмешливые глаза Марка и чувствуя то самое место на бедре, которого коснулись его пальцы.
— Нора! Дорогая, ну как? — голос начальницы, Людмилы Николаевны, заставил её вздрогнуть. Та возникла из-за колонны, сияя, как начищенный самовар. — Получилось? Он дал комментарий?
Мышка остановилась, тяжело дыша. Очки запотели, лицо шло красными пятнами, а в волосах застряло перо от старой перьевой ручки. Она выглядела так, будто только что спасала архив от пожара.
— Да... да, всё есть. Диктофон... здесь, — Нора судорожно прижала гаджет к боку. — Я расшифрую... вышлю по почте. Сегодня же. Людмила Николаевна, мне... мне очень нехорошо. Голова... можно я пойду?
Начальница всплеснула руками, тут же превращаясь в заботливую наседку:
— Ой, деточка! Лица на тебе нет! Переутомилась, бедняжка, эти гении — они же всю кровь выпьют. Иди, иди скорее! Чай с малиной и в постель!
Нора не заставила себя ждать. Она буквально вылетела через служебный вход, даже не взглянув в сторону гардероба. Холодный апрельский воздух ударил в грудь, прошивая тонкую кофту насквозь, но она этого почти не заметила. Отрезвляющая прохлада смешалась с горячими слезами, которые наконец прорвались наружу. Это были слезы обиды, ярости и чего-то еще — пугающего, животного чувства собственной беззащитности перед таким, как он.
— Такси! — она махнула рукой проезжающей машине, нырнула в салон и забилась в самый угол, продиктовав адрес своего старого дома в тихом переулке.
А в это время в главном зале Марк Вернер уже скучал. Рядом с ним порхала очередная «фанатка» — яркая блондинка с идеальным макияжем и абсолютно пустыми глазами. Она что-то щебетала о его «невероятном слоге», а Марк, профессионально улыбаясь и поглаживая её по локтю, уже звал её к себе «на чашку кофе, чтобы обсудить метафизику любви».
Он уже знал, чем закончится этот вечер: стандартным сценарием, который он разыгрывал сотни раз. Но, приобнимая блондинку за талию, он ловил себя на мысли, что его взгляд невольно ищет в толпе нелепую серую фигуру в оверзсайз-кардигане.
Квартирка Норы на пятом этаже «хрущевки» действительно напоминала филиал архива. Книги царили везде: высились шаткими башнями вдоль стен в прихожей, оккупировали все горизонтальные поверхности на кухне, а в единственной жилой комнате стеллажи, сколоченные еще её дедом, уходили под самый потолок. Здусь пахло старой бумагой, сухими травами и пылью времен. Скромная мебель эпохи развитого социализма, полированный стол, накрытый кружевной салфеткой, — всё говорило о том, что время здесь остановилось.
Влетев в спальню, Нора, даже не зажигая света, рухнула на узкую кровать, застеленную байковым одеялом. Её колотило. Она сжалась в тугой комок, обхватив руками колени, и уткнулась лицом в подушку, которая мгновенно намокла от слез.
«Обесчестили... Он меня просто обесчестил», — пульсировало у неё в голове.
Для Норы, которая в свои 28 лет знала мужчин только по романам Достоевского и письмам Чехова, наглость Марка была сродни варварскому набегу на святыню. Она была не просто чиста; её непорочность была её броней, её способом существования. Она хранила себя для чего-то возвышенного, для любви, которая бывает только в книгах, а столкнулась с грубой, животной чувственностью, которая одним прикосновением пальца разрушила её хрупкий мир.
Она плакала долго, всхлипывая и содрогаясь всем телом, пока усталость и холод (пальто-то она забыла!) не взяли своё. Сон сморил её внезапно, тяжелым покрывалом накрыв её измученный разум.
Квартирка Норы на пятом этаже «хрущевки» действительно напоминала филиал архива. Книги царили везде: высились шаткими башнями вдоль стен в прихожей, оккупировали все горизонтальные поверхности на кухне, а в единственной жилой комнате стеллажи,
В жизни всё может произойти (и не так уж это и страшно)