сколоченные еще её дедом, уходили под самый потолок. Здусь пахло старой бумагой, сухими травами и пылью времен. Скромная мебель эпохи развитого социализма, полированный стол, накрытый кружевной салфеткой, — всё говорило о том, что время здесь остановилось.
Влетев в спальню, Нора, даже не зажигая света, рухнула на узкую кровать, застеленную байковым одеялом. Её колотило. Она сжалась в тугой комок, обхватив руками колени, и уткнулась лицом в подушку, которая мгновенно намокла от слез.
«Обесчестили... Он меня просто обесчестил», — пульсировало у неё в голове.
Для Норы, которая в свои 28 лет знала мужчин только по романам Достоевского и письмам Чехова, наглость Марка была сродни варварскому набегу на святыню. Она была не просто чиста; её непорочность была её броней, её способом существования. Она хранила себя для чего-то возвышенного, для любви, которая бывает только в книгах, а столкнулась с грубой, животной чувственностью, которая одним прикосновением пальца разрушила её хрупкий мир.
Она плакала долго, всхлипывая и содрогаясь всем телом, пока усталость и холод (пальто-то она забыла!) не взяли своё. Сон сморил её внезапно, тяжелым покрывалом накрыв её измученный разум.
Сновидение началось обманчиво мягко, убаюкивая её сознание привычным уютом. Нора видела себя в своей комнате. За окном шелестел тихий дождь, на столе дымилась кружка с чаем, а рядом на блюдце лежало печенье с корицей. Она сидела в кресле, укутанная в колючий, но такой родной плед, погруженная в чтение. В этом мире всё было предсказуемо, безопасно и правильно.
Дочитав главу, Нора со вздохом удовлетворения поднялась, чтобы вернуть книгу на место. Она подошла к огромному шкафу, который занимал всю стену, — её личный алтарь знаний. Но стоило ей протянуть руку к полке, как тяжелый фолиант на нижнем ряду вдруг сам собой сорвался с места и с глухим стуком упал на паркет.
Нора, не подозревая дурного, наклонилась, чтобы поднять его. В ту же секунду из-под книжных полок выметнулось что-то стремительное. Чьи-то горячие, сильные пальцы мертвой хваткой сомкнулись на её лодыжке.
— Ох! — Нора в ужасе отпрянула, сердце подскочило к самому горлу. Она посмотрела вниз — ничего. Пустота. Только пыльный паркет и упавшая книга.
Но не успела она перевести дыхание, как с полок посыпались другие книги. Сначала одна, потом сразу десяток. Башни из томов начали рушиться, и с каждым ударом о пол Нора чувствовала касание. Резкое движение по бедру. Властный щипок за талию. Ощутимое, наглое поглаживание по спине.
Она открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но звук застрял в легких. Чья-то большая ладонь, пахнущая табаком и мускусом — тем самым запахом «самца», — резко и бесцеремонно зажала ей рот, откидывая её голову назад.
А затем начался кошмар. Из щелей между книгами, из-за корешков классиков, из самой глубины шкафа начали вырываться десятки мужских рук. Они были повсюду. Нора металась, но руки были быстрее. С жадным, нетерпеливым треском они вцепились в её кардиган, в её скромную блузку. Ткань лопалась, как тонкая бумага, превращаясь в жалкие лоскуты, которые опадали к её ногам.
Её худощавое тело оказалось обнаженным и беззащитным перед этим натиском. Эти руки были бесстыдными и жадными: они шарили по её ребрам, сминали маленькую грудь, бесцеремонно проникали под резинку белья, касаясь тех самых потаенных мест, которые Нора так тщательно оберегала. Каждое касание обжигало, как клеймо. Она чувствовала себя хрупким томиком, который варварски разрывают на части, но при этом... сквозь первобытный ужас, где-то в самом центре её существа, пульсировало то самое запретное тепло.
Руки не просто хватали — они исследовали её, заставляя каждую клеточку её кожи гореть от
Дружба семьями