непрошеного, дикого возбуждения. Она была зажата между знанием и плотью, между своими книгами и этой живой, агрессивной силой.
Кошмар, достигший своего пика, вдруг начал трансформироваться. Первобытный ужас, сковавший Нору, не исчез, но сквозь него пробилось нечто иное — тягучее, ошеломляющее чувство, которое она никогда не испытывала наяву.
Грубые, рвущие движения рук сменились. Они по-прежнему были беспардонными в своей наглости, проникая всюду, где могли, но теперь в их действиях появилась сосредоточенная, почти благоговейная нежность. Они больше не сжимали до синяков, а массировали, гладили, ласкали. Их было так много, и они были такими разными, словно вся мужская половина человечества вдруг протянула к ней свои ладони.
Ошарашенная Нора, не в силах сопротивляться, начала впитывать это разнообразие. Она видела руки загорелые и бледные, покрытые густыми темными волосами и гладкие, как мрамор. На одних пальцах блестели массивные серебряные перстни, на других — простые золотые ободки обручальных колец. Запястья украшали плетеные кожаные браслеты, дорогие швейцарские часы или синие чернила грубых татуировок. Гладкую кожу сменяли старые, жесткие шрамы.
И вся эта лавина мужской энергии, заключенная в сотнях прикосновений, теперь работала лишь на одно — доставить ей удовольствие. Руки скользили по её бедрам, заставляя мышцы трепетать, массировали поясницу, баюкали её грудь. Тепло, пульсирующее внутри Норы, разлилось пожаром, охватывая всё тело.
Рука, сжимавшая её рот, медленно убрала ладонь. Теперь её пальцы, пахнущие чем-то сладко-терпким, осторожно очертили контур её губ. Нора, затаив дыхание, почувствовала, как один палец, а за ним и другой, начали медленно проникать между её сомкнутыми зубами. Вместо того чтобы оттолкнуть их, она, движимая инстинктом, о котором даже не подозревала, прикусила их, а затем её язык сам собой начал играть с этой неожиданной, сладостной добычей.
Книжный шкаф исчез, растворился в темноте. Нора больше не стояла в своей комнате. Она словно парила в бесконечности, полностью увитая, баюкаемая этим живым ковром из мужских рук. Они ласкали её, приносили блаженство, и она, Элеонора, которая знала лишь тишину библиотек, теперь утопала в этой оглушительной, первобытной симфонии плоти.
Она проснулась от резкого, сильного толчка внизу живота, который отозвался сладостной судорогой во всем теле. Нора резко села на кровати, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. Часы на стене показывали глубокую ночь, но сон улетучился окончательно, оставив после себя лишь звенящее напряжение в каждой мышце.
Она медленно, почти торжественно, сняла очки и положила их на полочку. Без них мир слегка размылся, но её собственное отражение стало мягче и притягательнее. Её глаза, обычно прятавшиеся за линзами, теперь казались огромными, темными и глубокими, как маслины, блестящие от влаги и затаенного возбуждения.
Дрожащими пальцами она начала расстегивать пуговицы ночной сорочки. Одна за другой. Ткань соскользнула с её плеч, обнажая худощавое, но сейчас удивительно живое тело. Нора впервые в жизни смотрела на себя не как на анатомический объект или досадную необходимость, а как на сосуд, переполненный энергией.
Её кожа горела. Шея была напряжена, подчеркивая изящную линию ключиц. Маленькая грудь высоко вздымалась от неровного дыхания, а розовые ореолы, твердые и чувствительные, казались почти болезненно налитыми. Живот сводило сладкой, тягучей судорогой, которая с каждым вдохом опускалась всё ниже.
Там, в самом центре её личного шторма, бушевал настоящий пожар. Нора чувствовала невыносимый зуд и влагу, которая делала каждое движение бедер мучительным и желанным одновременно.
Она медленно провела ладонью по своему предплечью, затем выше, к плечу. Кожа мгновенно отозвалась целым роем острых, приятных мурашек. Это прикосновение было другим — не музейным, не архивным. Это было прикосновение женщины, которая начала открывать в себе стихию.
Мальчики (девочки)