взглядом стол — меня, Михаила, проснувшегося от шума Петра Ильича.
— Вы все... вы все одинаковые, — выплюнула она. — Этот старик — мудак! Мудак, понятно? И если вы этого не видите, то вы такие же!
Она развернулась и, не оглядываясь, быстрыми шагами пошла к дому. Дверь за ней хлопнула так, что звякнули стёкла.
На террасе повисла тишина. Пётр Ильич сидел с обиженным видом старика, которого незаслуженно оскорбили. Михаил пожал плечами, взял вилку и продолжил есть, бросив в мою сторону:
— Ну, бабы... Сама не знает, чего хочет.
Я не ответил. Сидел, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть. Она была права? Или перегнула палку? Я не знал. Я вообще перестал что-либо понимать в этом отпуске. Остаток дня прошёл в тягостном, нервном напряжении. Катя не выходила из комнаты до самого вечера. Я несколько раз поднимался к двери, хотел поговорить, но рука не поднималась постучать. Что я ей скажу? Что она не права? Что она преувеличивает? Я уже пробовал — не сработало. Что она права? Тогда я должен признать, что бросил её одну, не защитил, променял её покой на удобство быть хорошим гостем. А это значило признать себя... кем? Предателем?
Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался, слушал её ровное, спокойное дыхание — она спала, отвернувшись к стене. А я смотрел в потолок и думал. О том, как всё перевернулось за каких-то несколько дней. Ещё недавно она была готова на всё, сама хотела этих игр, этих взглядов, этих рук. А теперь... Теперь она чувствует себя оскорблённой из-за какого-то старика, который даже пальцем её не тронул. Или тронул? Я вспомнил её рассказ про крем, про то, как он тёрся. Тогда я отмахнулся. А теперь... теперь я не был ни в чём уверен. Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков чужих взглядов, чужих рук и её отчуждённого, холодного лица.
Утром я проснулся от шума. Открыл глаза — Катя уже была на ногах, ходила по комнате, собирала спортивные вещи, гремела бутылками с водой, бросала полотенце. Настроение у неё, судя по всему, не улучшилось. Лицо было каменным, движения — резкими, отрывистыми. Она даже не взглянула в мою сторону.
— Ты куда? — спросил я.
— В зал иду, — бросила она сухо, застёгивая молнию на сумке.
— Хорошо, — ответил я, провожая её взглядом.
Дверь за ней закрылась. Я полежал ещё немного, глядя в потолок. В голове крутились вчерашние события, её слова, её обида, холодный взгляд Михаила. Я чувствовал себя виноватым, хотя до конца не понимал — в чём именно. В том, что не защитил? В том, что не поверил? В том, что промолчал? Или просто в том, что оказался слабее, чем она от меня ждала?
Вздохнув, я поднялся, натянул спортивные штаны, футболку и поплёлся вниз. Решил составить ей компанию. Может, если я буду рядом, если покажу, что стараюсь, её лёд подтает. Я вошёл в зал как нашкодивший котёнок — тихо, на цыпочках, с виноватым видом.
— Доброе утро, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и примирительно.
Она стояла на коврике, делая растяжку, и даже не обернулась.
— Угу, — бросила она, продолжая наклоняться.
Я начал делать разминку — круговые движения головой, плечами, лёгкие наклоны. Всю тренировку я старался быть максимально вежливым, предупредительным, угодливым. Подходил, когда она делала приседания, подстраховывал, хотя она и не просила. Хвалил, когда она делала сложные упражнения — «молодец», «хорошо получается», «ты сильная». Подлизывался, как мог, хотя сам не до конца понимал, за что именно замаливаю прощение. За
Измена со "вкусом"