не остановилась. Мало ли, человек вышел подышать воздухом.
— Доброе утречко, — проскрипел он.
Она пробормотала что-то себе под нос и продолжала заниматься перейдя к «позе воина» — ноги широко расставлены, руки вытянуты в стороны, корпус развёрнут. В этом положении она случайно бросила взгляд в сторону лежака и замерла. Халат Петра Ильича, пока он устраивался, разошёлся в стороны, открывая то, что должно было быть скрыто. Бледные, дряблые бёдра, обвисший живот и между ними — его хозяйство, неприкрытое, выставленное на утренний воздух. Она быстро отвела взгляд, чувствуя, как к лицу приливает краска. Щёки горели, внутри поднялась волна брезгливости и неловкости. Но она смолчала. Старый человек, может, не заметил, случайно, — подумала она, стараясь не обращать внимания. Она повернулась в другую сторону, сделала вид, что ничего не произошло, и продолжила занятие. Но теперь она чувствовала на себе его взгляд.
Он не прятал его, смотрел — медленно, подробно, как рассматривают картинку в журнале. Смотрел, как её шорты обтягивают ягодицы, когда она наклоняется, как топик приподнимается, открывая полоску загорелой кожи на животе, как она выгибается в «позе кобры», подставляя солнцу грудь. Взгляд был липким, маслянистым, неотрывным, и от него хотелось прикрыться руками. Катя держалась довольно долго, но напряжение нарастало. Наконец, она выпрямилась, повернулась к нему и, стараясь говорить вежливо, но твёрдо, произнесла:
— Пётр Ильич, вы не могли бы... прикрыться, пожалуйста? Халат у вас разошёлся.
Старик медленно опустил глаза вниз, будто только сейчас заметил, что его «хозяйство» выставлено напоказ. На его морщинистых губах появилась виноватая, но какая-то хитрая улыбка.
— Ай-яй-яй, — пробормотал он, делая вид, что смущён. — Вот конфуз-то. Старый стал, не уследил. Прости, милая.
Он не спеша, с деланной неловкостью, запахнул полы халата, прикрывшись. Катя кивнула, отвернулась и снова встала в позу, пытаясь вернуть утраченную гармонию. Вдох, выдох. Она начала делать «позу стол», встав на четвереньки. Она расставила колени на ширину плеч, ладони упёрла в полотенце прямо под плечами. Спину держала прямой, как струну, но потом, на выдохе, медленно, позвонок за позвонком, прогнулась в пояснице, опуская живот вниз и поднимая голову и копчик вверх — «собака мордой вверх» в статике. Таз при этом поднялся высоко, ягодицы оказались в самой верхней точке, и шорты, тонкие и эластичные, обтянули их так, что стал виден каждый изгиб, каждая линия. Даже шов между ягодицами проступил отчётливо, создавая иллюзию почти обнажённой плоти.
Она замерла в этом положении на несколько секунд, чувствуя, как тянутся мышцы живота и спины. Потом медленно, с кошачьей грацией, округлила спину, втянула копчик, опустила голову — «поза кошки». И снова прогнулась. Кошка-собака, кошка-собака. Ритмично, плавно, каждое движение — как волна, проходящая через всё тело.
Она не видела, что творилось сзади, но кожей чувствовала этот взгляд. Пётр Ильич, сидевший на лежаке, перестал дышать. Его глаза буквально приросли к её ягодицам — этой идеальной, округлой, упругой форме, которая сейчас, в такт движениям, то поднималась выше, выставляясь напоказ, то опускалась, дразня, маня. Каждый раз, когда она прогибалась в спине, её попа была направлена в его сторону. Шорты натягивались до предела, обрисовывая не только форму, но и то, что под ними. Его руки, лежавшие на подлокотниках, медленно сжались в кулаки. Дыхание стало чаще. Халат разъехался ещё шире, обнажая дряблые, бледные бёдра и между ними — то самое, что начало шевелиться, набухать, подниматься, живя своей старческой, но неумолимой жизнью. Он не отводил взгляда. Он смотрел, как она двигается, как её тело играет перед ним, и в голове его, возможно, проносились картины, которых уже не суждено было воплотить.
излияние души часть-4я