того, что какой-то старик посмотрел не туда? Мы не в своём доме, чтобы диктовать условия. Если что-то не нравится — можем собраться и уехать. Прямо сегодня. Но ты же этого не хочешь, правда?
Катя молча встала. На глаза навернулись слёзы обиды, но она сдержалась, не желая показывать ему свою слабость. Она поняла главное: от мужа поддержки нет. И не будет. Он на стороне этих мужиков, на стороне старика, на стороне спокойного отпуска — только не на её стороне.
— Ясно, — сказала она тихо, отвернулась и пошла в ванную, закрыв за собой дверь.
А я остался сидеть на кровати, чувствуя смутную вину и одновременно раздражение. Ну что за утро? То у неё всё хорошо, она готова на всё, то вдруг караул — спасите. Разве она не понимает, что мы гости? Что мы не можем диктовать свои условия просто так, за красивые глаза? Мы здесь на всём готовом. И если что-то не нравится — никто не держит.
Остаток дня прошёл в тягучей, нервной атмосфере. Катя вышла из ванной с красными глазами, но сухими, и с тех пор не проронила ни слова. За завтрак она села на самый дальний конец стола, демонстративно отодвинувшись от меня. Пётр Ильич, появившийся к столу в чистой рубашке и с самым невинным видом, попытался было завязать разговор:
— А что это вы, Катюша, сегодня такая серьёзная? Йога не помогла?
Она не ответила. Только поджала губы и уставилась в тарелку. Старик хмыкнул, переглянулся с Михаилом и больше не лез.
Я чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны — обида жены, её рассказ, который я всё ещё считал преувеличенным. С другой — неловкость перед хозяевами, которые нас приютили и которых я не хотел обижать необоснованными обвинениями. Я сидел, ковырял вилкой яичницу и молчал, надеясь, что всё как-то само рассосётся.
За обедом, когда все собрались за большим столом на террасе, Катя, видимо, решила, что молчать дальше бессмысленно. Поймав момент, когда Руслан отошёл к мангалу, а Пётр Ильич задремал в тени, она повернулась к Михаилу и тихо, но твёрдо сказала:
— Миш, мне нужно с тобой поговорить.
Михаил отложил вилку, удивлённо поднял брови.
— Валяй.
Она рассказала. Коротко, без лишних эмоций, но чётко — как он вышел в халате, как халат «случайно» распахивался, как она дважды просила прикрыться, как он не реагировал, как смотрел. Михаил слушал, не перебивая, но по его лицу я видел — он не принимает это всерьёз. Когда она закончила, он хмыкнул, почесал затылок и выдал:
— Кать, ну ты чего? Отец — старый человек. Он уже не всегда понимает, что делает. Халат развязался, ну бывает. Он же не специально. Ты ж сама говоришь — он неуклюжий, плохо видит. Тебе показалось, честное слово. Он просто милый старик, который никому зла не желает.
Катя смотрела на него, и её глаза темнели с каждым словом.
— Показалось? — переспросила она ледяным голосом. — Два раза подряд показалось? Он специально сидел и пялился на меня, пока я занималась. Я не слепая и не дура. Я знаю, когда на меня смотрят, а когда — пожирают глазами.
Михаил развёл руками, стараясь сохранить добродушное выражение:
— Ну, может, и взглянул разок. Подумаешь, полюбовался на красивое тело. Тебе-то что? Ты ж не стеснительная, сама знаешь.
Это было последней каплей. Катя резко встала, опрокинув стул.
— Значит, я виновата? — сказала она, и голос её дрожал от ярости. — Потому что я не стеснительная, значит, любой старый козел может на меня пялиться и трогать? А вы все будете говорить, что мне показалось?
Потенциал (27-29 главы)