коленях, прижавшись лицом к моему паху, и сосала мой член через мокрое одеяло, издавая влажные, чавкающие звуки. Её глаза были закрыты, брови сведены к переносице — будто она пробовала что-то невероятно вкусное и не могла остановиться.
Я боялся дышать. Боялся, что любой звук — стон, слово, даже выдох — разбудит её. Не в прямом смысле. А вырвет из этого странного, дикого транса, в котором она сейчас находилась. И тогда всё прекратится. А я не хотел, чтобы это прекращалось.
Даже если было больно. Даже если страшно.
Так продолжалось почти полчаса.
Тридцать минут она стояла на коленях, вжималась лицом в мой пах и сосала член через мокрое одеяло. Я потерял счёт времени. Ткань давно промокла насквозь — от её слюны, от моей смазки, от пота. Каждый раз, когда она выдыхала через нос, я чувствовал горячий влажный воздух сквозь ткань. Каждый раз, когда она втягивала член в себя, одеяло всасывалось внутрь её рта, облепляя головку.
Она не останавливалась. Даже на секунду. Её язык двигался без устали, обводя ствол через ткань, её губы сжимали одеяло вокруг моего члена, создавая вакуум. Я слышал, как она стонет — глубоко, гортанно, вибрируя ртом прямо о мою плоть.
И каждый раз, когда очередной стон вырывался из её горла, я замирал.
Я вслушивался в тишину за стеной. Между её влажными, чавкающими звуками — между тем, как она всасывала мой член через ткань, как сглатывала, как выдыхала с низким мычанием — я пытался уловить звук из комнаты бабушки. Храп. То самый ровный, глухой старческий храп, который я слышал каждую ночь. Если он был — значит, всё в порядке. Значит, нас не слышат.
Но иногда, когда Аня стонала особенно громко, мне казалось, что тишина за стеной становится слишком подозрительной. Я напрягал слух до боли в ушах. Я пытался различить хоть что-то — скрип кровати, кашель, шаркающие шаги. Ничего. Только моё бешено колотящееся сердце и её рот, который не умолкал ни на секунду.
Мне было больно. Ткань терла кожу, натирала, иногда зацепляла особенно чувствительные места. Но я терпел. Я вцепился руками в простыню, зажмурился и считал про себя, чтобы не закричать.
А потом она будто что-то поняла.
Она оторвалась на мгновение. В наступившей тишине я снова попытался услышать бабушку. Тишина. Ни храпа, ни вздохов. Или она спит слишком тихо, или... я отогнал эту мысль.
Аня посмотрела на мокрое, пропитанное слюной одеяло, которое облепляло мой член как вторая кожа. Её глаза сузились. И она впилась в ткань зубами.
Я услышал треск.
Она разорвала одеяло. Просто разорвала — как дикая кошка, как хищник, который рвёт шкуру добычи. Её зубы вцепились в край дыры, и она рванула головой в сторону, расширяя отверстие. Ткань поддалась, и в следующее мгновение сквозь дыру показался мой член.
Она не остановилась. Её руки вцепились в мои трусы — и она разорвала их тоже. Одним движением. Без попытки снять, без нежности. Только жадная, животная сила.
Я услышал, как треснула резинка, как порвалась тонкая ткань, и в следующее мгновение я лежал полностью голый ниже пояса.
Мой член выскочил наружу — маленький, красный, натёртый до блеска. Ткань одеяла и трусов оставила на нём следы — красные полосы, мелкие царапины, раздражённую кожу. Но он стоял. Твёрдо. Упруго. Пульсировал так сильно, что я видел, как дёргается головка в такт сердцу.
Я снова замер, прислушиваясь. Из комнаты бабушки — тишина. Ни звука. Я выдохнул — тихо, почти беззвучно — и снова перевёл взгляд на Аню.
Она не бросилась на него сразу, как я ожидал. Вместо этого она наклонилась ближе — очень медленно — и начала
Незабываемое