Её глаза бегали по моему члену сверху вниз. Она рассматривала головку — блестящую, красную, с капелькой смазки, выступившей на самом кончике. Рассматривала ствол — тонкий, натёртый, с едва заметными прожилками вен. Рассматривала то, что было ниже.
Она втянула носом воздух. Прямо над головкой. Я почувствовал её дыхание — горячее, влажное — и мой член дёрнулся в ответ. Она вдохнула запах моего возбуждения — резкий, мужской, смешанный с потом и смазкой. Её ноздри раздулись, и она издала тихий, протяжный стон.
Я снова замер, вслушиваясь. Тишина за стеной. Бабушка не просыпалась. Или делала вид? Я не знал. Но Аня продолжала.
Потом она ткнулась носом прямо в головку. Прижалась. Вдохнула снова. Я чувствовал, как её ноздри касаются самой чувствительной части моего члена, и у меня темнело в глазах от напряжения.
Она опустилась ниже. Её нос скользнул по стволу вниз, к основанию, к тому месту, где член соединяется с телом. Там пахло ещё сильнее — потом, кожей, чем-то глубоким и животным. Она втянула этот запах, закатила глаза и снова застонала — громче, чем раньше.
Я вжал таз в матрас — сам не заметил, как это произошло. Я пытался отодвинуться от неё, вжаться в кровать, стать меньше, незаметнее. И одновременно напрягал слух, пытаясь уловить сквозь её стоны — проснулась ли бабушка?
Тишина.
Потом она переключилась на яйца.
Они были сжатыми от напряжения, маленькими, тугими, покрытыми редкими тёмными волосками. Я не брился — и она это видела. Волоски были не густыми, не жёсткими, но они были. Аня смотрела на них, потом наклонилась и втянула носом запах оттуда — из ложбинки между членом и яйцами, где кожа тоньше всего, где пот собирается быстрее.
Она вдохнула — глубоко, медленно, будто пробовала дорогое вино. Её веки затрепетали. Она выдохнула с низким, горловым стоном, который я почувствовал кожей.
Я лежал и не мог пошевелиться. Моё тело била мелкая дрожь. Я снова попытался вслушаться в тишину между её стонами — и снова ничего не услышал. Бабушка или спала мёртвым сном, или уже давно проснулась и лежала тихо, слушая, что происходит в нашей комнате.
Я боялся думать об этом. Я боялся даже дышать.
Она наклонилась и взяла его в рот.
Я зажмурился, ожидая новой боли. Всё, что было до этого — грубые хватки, разрывание ткани, давление, от которого ныло в паху — подготовило меня к тому, что сейчас снова будет больно. Я вжал таз в матрас, пытаясь стать меньше, незаметнее, сжал зубы и приготовился терпеть.
Но вместо боли я почувствовал тепло.
Горячо. Мокро. Тесно. Но не больно. Совсем не больно.
Её язык — не жадный и грубый, а мягкий, скользкий, почти нежный — коснулся головки. Он провёл по ней сверху вниз, пробуя, изучая, словно она пробовала что-то новое и невероятно вкусное. Я почувствовал, как кончик языка проходится по самому краю, где кожа тоньше всего, и у меня перехватило дыхание.
Она облизала головку со всех сторон. Медленно. Тщательно. Будто хотела запомнить каждый миллиметр, каждый вкус, каждый оттенок. Её язык кружил вокруг головки по спирали, собирая капельки смазки, которая выступила на поверхности. Потом она остановилась у самого края — там, где головка переходит в ствол, где под тонкой кожицей прячется самое чувствительное место.
Она всунула язык между головкой и капюшоном.
Я выгнулся на кровати. Это было что-то невероятное — её язык проник в ту самую щёлочку, где обычно скапливается влага, где даже мои собственные пальцы не всегда доставали. Она вылизывала это место с такой нежностью, будто убирала каждую складочку, каждый миллиметр кожицы. Я слышал, как она мурлычет — да, именно мурлычет — низко,
Рабочие моменты-1