как её язык обвил пальцы. Как она втянула их в себя, прикрыв глаза от удовольствия. Как её щёки втянулись, когда она всасывала собственную влагу. Губы её сомкнулись вокруг пальцев, и она начала их обсасывать — медленно, со вкусом, издавая влажные, сосущие звуки.
Она застонала — глубже, чем в прошлый раз, и закатила глаза. Я видел только белки в лунном свете, и это было страшно и невероятно возбуждающе одновременно.
А потом она открыла глаза. Посмотрела на меня — и улыбнулась. Не по-человечески. Так, будто знала что-то, чего я не знал. Будто решила, что хватит игр.
Она вынула пальцы изо рта — мокрые, блестящие — и сделала последний шаг к моей кровати.
Аня перевела взгляд на бугорок под одеялом. Её глаза снова сверкнули — но теперь в них было что-то большее, чем просто возбуждение. Что-то голодное, отчаянное, будто она увидела то, что искала всю ночь. Её зрачки расширились, дыхание стало ещё тяжелее, и я увидел, как её грудь вздымается, как соски стали ещё твёрже, будто от одного этого взгляда её накрыло новой волной желания.
Я не успел ни сказать, ни двинуться.
Она рухнула на колени прямо перед моей кроватью. Я услышал глухой удар — кости ударились о деревянный пол, но она даже не поморщилась. Её туловище навалилось на кровать, грудь прижалась к матрасу, а голова оказалась прямо у моего паха.
Она вытянула обе руки и схватила бугорок через тонкое одеяло. Сжала — сильно, почти больно. Я дёрнулся, но она не отпустила. Её пальцы начали месить мою плоть через ткань, будто это был кусок пластилина. Сжимали, разминали, катали между пальцами — без нежности, без ласки, только грубая, животная жадность.
Я закусил губу. Было больно — её пальцы сжимали член слишком сильно, иногда ногти впивались через одеяло в нежную кожу. Я чувствовал, как внутри всё пульсирует, как напряжение нарастает до предела.
А потом она почувствовала это.
Ткань одеяла начала намокать. Моя смазка — прозрачная, тягучая — выделялась из головки с каждым её сжатием, пропитывая тонкую ткань. На одеяле расплылось тёмное, липкое пятно, которое росло прямо на глазах. Аня провела по нему пальцем, поднесла к носу, втянула запах — и её глаза закатились.
Она не сняла одеяло. Не отодвинулась. Вместо этого она наклонилась и впилась ртом прямо в это мокрое пятно.
Она взяла весь мой член через ткань в рот — жадно, глубоко, будто не могла ждать ни секунды. Я почувствовал жар её дыхания через одеяло, потом влагу — её слюна пропитывала ткань, смешиваясь с моей смазкой. Она сжимала губами бугорок, пробуя на вкус то, что просочилось сквозь преграду. Её язык давил на одеяло, вжимая его в мой член, а она издавала глухие, жадные звуки — будто сосала что-то сквозь ткань и не могла насытиться.
Мне было больно. Грибов в чае оказалось слишком много — это было понятно по её дикой, нечеловеческой жадности. Она не чувствовала меры, не чувствовала ткани. Она втягивала мой член в себя с такой силой, что одеяло терло кожу, натирало, причиняло боль. Иногда её зубы проходили сквозь ткань, задевая головку — и тогда я замирал, боясь вскрикнуть.
Но я терпел.
Потому что это были мои первые ласки с девушкой. Первые в жизни. Даже если эта девушка — моя сестра. Даже если больно. Даже если неправильно. Я чувствовал, как моё тело плавится от каждого движения её рта, от каждого звука, от каждого вдоха. Боль смешивалась с наслаждением, создавая что-то невыносимо острое — и я не хотел, чтобы это прекращалось.
Как я учился любить