Ани. Заметно округлившуюся, тяжёлую и упругую под тонкой серой футболкой. Ткань обтягивала новые формы, и Оля смотрела на них с каким-то странным выражением — и зависть, и любопытство, и непонимание одновременно.
— У тебя… грудь… — прошептала она едва слышно. — Три дня назад, когда мы в последний раз виделись у колодца… её почти не было. Я помню… ты наклонялась за ведром, и футболка была совсем свободная. А теперь она совсем другая…
Она замолчала, будто испугалась того, что сказала. Её щёки вспыхнули ещё сильнее, и она снова уставилась в землю.
— Как такое может быть? — тихо спросила она, но вопрос был обращен скорее к себе, чем к нам.
В этот момент скрипнула дверь. На крыльцо вышел отец Оли — высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти с тяжёлым лицом и недельной щетиной. В руке — старая потрёпанная сумка через плечо. Он щурился на вечернее солнце, ещё не проснувшись толком после дневного сна.
— Оля, ты чего на улице торчишь? — буркнул он хрипло, потом заметил нас. — А, Сашка с Анькой. Привет, ребят. К бабушке приехали?
— Да, — кивнул я.
Отец махнул рукой, не особо вникая.
— Ну ладно. Я на ночную. Вернусь утром. Оля, дверь на ночь запри. И не сиди допоздна, свет зря не жги.
Он тяжело зашагал по тропинке в сторону фермы, чуть пошатываясь — то ли не проснулся, то ли уже успел принять перед сменой. Его фигура быстро растаяла в вечерних сумерках.
Как только он скрылся за поворотом, я тихо сказал Ане:
— Я быстро сбегаю к бабушке, предупрежу, что мы помогаем Оле по хозяйству и останемся до утра. Вы пока поговорите.
Аня кивнула. Я развернулся и побежал обратно. Сердце колотилось от предвкушения. «Ещё одна. Ещё одна девчонка, которая скоро будет нашей. Послушной, податливой, нашей.»
Когда я вернулся, девушки уже сидели за столом в маленькой кухне. Оля нервно поставила чайник на плиту, достала три кружки — все разные, с облупившейся краской. Руки у неё дрожали так сильно, что кружки звякали друг о друга. Она села на краешек стула, плотно сжав бёдра, опустив глаза. Пальцы её теребили край кофты, скручивали ткань, разглаживали, снова скручивали.
Аня говорила мягко, почти ласково — как с напуганным зверьком. Рассказывала про грибы, про изменения тела, про желания, которые просыпаются.
— Они не делают больно, — говорила Аня. — Они просто помогают тебе стать собой. Настоящей.
Оля слушала, краснела, опускала глаза. Её губы дрожали, она то открывала рот, чтобы что-то спросить, то снова сжимала их.
— А… это не опасно? — выдавила она наконец. — Грибы… они же могут убить? Я слышала, что ядовитые бывают.
— Мы их уже пробовали, — сказала Аня. — Видишь меня? Со мной всё в порядке. Даже лучше, чем в порядке.
Оля опустила взгляд на свою грудь, прикрытую мешковатой кофтой. Потом снова посмотрела на Анину — ту, что выросла за несколько дней. На её лице промелькнула тень — зависть, тоска, что-то ещё.
— А если я… не хочу меняться? — спросила она тихо. — Если я привыкла быть такой?
— Ты не обязана, — ответила Аня. — Но ты же хочешь. Я вижу.
Оля ничего не ответила. Только сильнее сжала бёдра.
Пока они разговаривали, я стоял у старого буфета, спиной к девушкам. Достал из кармана пакетик с грибным порошком. Разделил на три части. Себе — самую маленькую, только чтобы поддержать состояние и быть чуть на стороне. Ане и Оле — побольше, почти поровну. Размешал в кружках с заваркой, добавил мятных листьев. Запах грибов почти полностью забился.
Дочь за отца (1)