Мы пили медленно, не торопясь. Оля всё ещё была зажата — сидела сгорбившись, постоянно одёргивала край кофты, краснела и отводила глаза каждый раз, когда кто-то смотрел в её сторону.
Первый час разговор был вялым. Оля отвечала односложно, боялась задавать вопросы. Но потом её плечи начали расслабляться, голос стал глубже, паузы между словами — короче.
Второй час. Грибы начали действовать.
Я сидел и с тихим, тёмным удовольствием наблюдал за ней. «Смотри, как она размягчается. Дыхание стало глубже, щёки горят по-настоящему — не от стеснения, от жара. Скоро она перестанет прятаться. Ещё одна девушка, которая сломается у меня на глазах. И эта особенно вкусная — своя, деревенская, с тайной, которую она даже себе боится признать.»
Я буквально чувствовал запах её возбуждения — сладковатый, терпкий, смешанный с потом и дешёвым мылом.
Оля расстегнула верхнюю пуговицу кофты, потом вторую. Майка под ней была тонкой, почти прозрачной на свету. Грудь заметно поднималась — часто, глубоко. Она начала слегка ёрзать на стуле, будто не могла найти удобного положения.
В какой-то момент она вдруг замолчала на полуслове, уставилась в кружку и сказала — тихо, почти шёпотом:
— Отец… он часто пьёт. Особенно после тяжёлой смены. Приходит злой… иногда толкает плечом. Не бьёт — так, чтобы я ушла с дороги. Но один раз…
Она замолчала, сглотнула. Её пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки.
— Один раз он пришёл совсем пьяный. Не мог встать с крыльца. Я вышла помочь, а он схватил меня за руку… сильно. И сказал: «Хорошая ты у меня дочка. Заботливая.»
Она помолчала. Дышала тяжело, с присвистом.
— Когда он сильно пьяный — засыпает на диване без майки. Лежит такой тяжёлый, волосатый… Я знаю, что нельзя, но… захожу и смотрю. Долго. Иногда очень долго. Смотрю на его руки, на грудь… ниже тоже иногда видно.
Она подняла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от стыда.
— Мне очень стыдно, Ань. Честно. Я молюсь об этом. Но ничего не могу сделать. Лежу ночью и представляю… как он пьяный, грубый… как он меня просто берёт. Не спрашивает. Не шепчет нежности. Просто… берёт.
Мой член дёрнулся в штанах. «Вот оно. Настоящая изнанка. Скромная толстушка, которая тайком фантазирует об отце. Мы сделаем так, что эти фантазии станут реальностью — хотя бы наполовину.»
Оля уже не так плотно сжимала бёдра. Она начала проводить ладонями по своим ногам — медленно, рассеянно. Голос стал ниже, прерывистее.
— Никогда никому не рассказывала… А сейчас… хочется выговориться. Всё-всё. Как будто внутри прорвало.
Она подняла на Аню мутный, расширенный взгляд.
— Что вы со мной сделали? — прошептала она. — Почему я говорю это?
Аня улыбнулась — мягко, но в её глазах горел хищный огонь.
— Мы ничего с тобой не делали, Оля. Ты сама захотела. Просто раньше боялась.
Я и Аня переглянулись. Мы улыбнулись — одинаково, понимающе, с одним и тем же тёмным предвкушением.
Грибы работали. Оля медленно, но верно раскрывалась, и наше терпение вознаграждалось.
Глава 13
Грибы полностью захватили Олю.
Она сидела с тяжёлым, стеклянным взглядом, неотрывно глядя на нас с Аней. Пухлые губы приоткрыты, в уголках рта выступила слюна. Дыхание тяжёлое, частое, иногда срывается на тихий, сдавленный стон. Щёки горят багровым румянцем, глаза блестят, зрачки расширены так, что радужка почти не видна.
Тонкая майка задралась, оголив мягкий, округлый живот с небольшой складочкой. Бёдра широко разъехались, шорты натянулись и врезались в промежность — Оля ёрзала на стуле, не в силах усидеть на месте. Одна её рука лежала на колене, пальцы нервно скручивали край ткани. Другая — у неё под столом,
Первый визит к гинекологу