Она смотрела на Аню. Потом на меня. Потом снова на Аню. Не отводила взгляда, но и не смотрела в глаза — скользила по губам, шее, груди.
— Жарко… — прошептала она. — Мне так жарко…
Аня не выдержала.
— Саша… — хрипло выдохнула она и встала.
Она обошла стол, встала перед Олей. Опустилась коленями на стул — лицом к лицу. Её дыхание было таким же тяжёлым, как у Оли.
— Посмотри на меня, — сказала Аня.
Оля подняла глаза. В них было уже не страха — одно ожидание.
Аня притянула её к себе. Поцеловала — жадно, глубоко, почти агрессивно. Оля вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — её губы сами раскрылись, язык несмело коснулся Аниных губ, и Аня сразу взяла его, обвила своим языком, втянула в себя. Их языки переплелись, мокрые, скользкие, горячие. Аня посасывала её язык — сначала нежно, потом всё сильнее, почти грубо.
Я видел, как дрожит Оля. Как её пальцы вцепились в Анины плечи. Как она закрыла глаза и полностью отдалась поцелую — её первый в жизни настоящий поцелуй, такой жадный и запретный, что у неё выступили слёзы на глазах.
Она застонала — тихо, сквозь сжатые губы. Аня застонала в ответ, громче, требуя больше.
Пока они целовались, Аня запустила руки под майку Оли. Тихонько огладила тёплую спину, потом спустилась к пояснице, замерла на секунду — и резко потянула ткань вверх, почти через голову.
Майка задралась до подмышек, обнажая две пышные, молочно-белые груди с крупными нежно-розовыми ореолами и маленькими, чуть выпирающими сосками. Они были мягкими, тяжёлыми и, по ощущениям, совсем не знавшими мужских ласк.
Оля вскрикнула — от неожиданности, от стыда — и сделала слабое движение прикрыться. Но Аня перехватила её руки. Взяла ладони Оли и прижала их к её же груди, заставляя себя ощупать.
— Чувствуешь? — прошептала Аня. — Как они горят. Как соски твердеют. Это грибы. Они делают тебя чувствительнее. Желаннее.
Оля сжала свою грудь пальцами. Удивлённо посмотрела вниз, потом на Аню.
— Не надо бояться, — сказала Аня. — Мы рядом.
Она оторвалась от Оли, повернулась ко мне. Глаза блестели безумием и возбуждением. Она подошла, впилась в мои губы — мокро, жадно, со стоном. Поцелуй был долгим, слюнявым, почти животным.
— Смотри на неё, братик, — прошептала Аня мне в губы. — Смотри, как она тает.
Я перевёл взгляд на Олю. Та смотрела на нас. Тяжёлым, мутным взглядом, полным желания. Одна её рука уже медленно, неумело поглаживала себя между ног через шорты. Пальцы нащупывали бугорок клитора, кружили вокруг него, давили, и она вздрагивала при каждом касании.
Аня медленно поднялась со стула. Её тело двигалось плавно, почти танцующе — каждый шаг был частью какого-то древнего, инстинктивного ритма. Она взяла табуретку, поставила её перед Олей. Не спеша. Не гремя. Будто готовила сцену для важного действа.
Влезла на неё. Ноги Ани оказались по бокам от лица Оли — широко расставленные, устойчивые.
Оля сидела, запрокинув голову, и смотрела снизу вверх. Её зрачки расширились до предела, дыхание сбилось. Она видела тёмную ложбинку между бёдер Ани, чувствовала тепло, исходящее оттуда, — и не могла отвести взгляд.
Аня неторопливо запустила пальцы под резинку шорт. Замерла на секунду — будто дразнила, будто собиралась с мыслями. Оля облизнула пересохшие губы. Её язык провёл по нижней губе медленно, непроизвольно.
— Ты готова? — спросила Аня тихо.
Оля кивнула. Не смогла выдавить ни слова.
Аня стянула шорты. Не одним резким движением — медленно, миллиметр за миллиметром. Ткань отлипала от влажной кожи, открывая сначала низ живота, гладкий, с едва заметной
Сны