— Можно я… — прошептала она, глядя на Анину грудь, которая вздымалась под тонкой серой футболкой. Соски отчётливо проступали сквозь ткань — тёмные, твёрдые, набухшие.
Аня усмехнулась.
— Иди сюда.
Оля на четвереньках подползла ближе, дрожащими пальцами потянула футболку вверх, оголяя сначала живот, потом рёбра, потом грудь. Наклонилась, взяла сосок в рот — сначала робко, потом жаднее, втягивая, посасывая. Её язык кружил вокруг ореола, облизывал, водил по твёрдому бугорку.
Но внезапно снаружи раздался громкий, пьяный грохот калитки. Железная щеколда дребезжала, кто-то шатался, не попадая в задвижку.
— Бляяять… сука… где эти ебучие ключи? — донёсся хриплый, нетвёрдый голос отца Оли. — Оля! Открывай, мать твою…
— Бля! Быстрее! — выдохнул я.
Мы вскочили в панике.
Аня молниеносно натянула шортики, вытерла лицо краем футболки. Я запихнул член обратно в штаны, застегнул пуговицу дрожащими пальцами. Олю подхватили под руки — она шаталась, не понимая, что происходит.
— Майку! — шепнула Аня.
Кое-как натянули Оле майку, но торопились — одна грудь осталась почти открытой, ткань задралась, крупный нежно-розовый ореол и мокрый сосок торчали наружу. Даже в темноте это было заметно. Шорты застегнуть не успели — повисли на бёдрах, расходясь на выдохе.
— Окно! — скомандовал я.
Мы выскочили через кухонное окно в тёмный огород — босиком, растрёпанные, с мокрыми от соков лицами и руками. Я выпрыгнул последним, тихо прикрыл раму.
Мы перебежали через низкий забор, скрылись в темноте между сараями. За спиной уже слышался тяжёлый, шатающийся топот пьяных шагов — отец Оли наконец открыл дверь и вошёл в дом. Стукнула дверь, послышались невнятные ругательства.
Мы замерли за углом сарая, тяжело дыша. Аня прижалась ко мне, её сердце колотилось так сильно, что я чувствовал удары через свою грудь.
А в голове у меня проносились мысли — одна страшнее другой.
«Он внутри. Он уже на кухне. Что он увидит? Что там сейчас происходит?
Оля сидит за столом. Майка задрана до подмышек. Грудь вывалилась — эта её пышная, белая грудь, с нежно-розовым соском, мокрая, блестит. Она даже не прикрылась. Не может. Или не хочет.
Глаза у неё стеклянные, тупые, смотрят сквозь стены. Она его не видит. Не слышит. Вообще ничего не соображает. Только постанывает тихо и иногда шепчет это «папочка… папочка…» — и снова, и снова.
Шорты расстёгнуты, пальцы застыли между ног в том положении, в котором мы их оставили. Не убрала. Даже не попыталась.
А он пьяный. Злой. Тяжёлый. Что он сделает, когда увидит дочь в таком состоянии?
Ударит? Схватит за волосы? Прижмёт к стене?
А если он подумает, что мы её накачали? Если поймёт, что это мы?
Тогда всё. Конец. Он нас найдёт. Он знает, где бабушкин дом. Припрётся утром — или даже сегодня ночью. И что мы ему скажем? «Мы не виноваты, она сама»? Он не поверит.
Он просто убьёт нас. Или сначала изобьёт так, что мы не встанем, а потом… Не хочу думать, что потом.
Твою мать. Зачем я вообще предложил сюда идти? Зачем согласился на это? Думал, будет весело? Думал, легко сломать ещё одну?
Но теперь уже поздно. Мы ничего не можем сделать. Мы снаружи. Она — внутри. С ним. Одна. В таком виде.
Надеюсь, он просто вырубится. Надеюсь, он пройдёт мимо и упадёт на диван. Надеюсь, он ничего не заметит.
Надеюсь…»
Я схватил Аню за руку и потянул прочь от сарая, в темноту.
— Уходим, — прошептал я хрипло. — Быстро. Пока он не вышел на улицу.
Cлучай из жизни