слова. — Думала, вы как те щенки, поманишь конфеткой, а они и побежали.
— Ага, — Димон прыснул, и его смех был коротким и властным. Он снова посмотрел на неё, и от его взгляда у неё по коже снова побежали мурашки. — Только мы не щенки, а волки.
Я сразу пацанам сказал: «Мужики, к вечеру эта проблядь у нас на поводке будет». А они: «Да ладно, Диман, она ж неприступная!». А я: «Да она сама не знает, какая она неприступная. Мы ей поможем понять».
— Ой, Димон, — Лика томно вздохнула, играя пальцами по его груди, — а я ведь и правда не знала. Думала, я крепость, а оказалась... проходным двором с табличкой «Добро пожаловать». — Она прикусила губу, смотря на него с наигранным восхищением. — Как тебе не стыдно? Талант!
Её горькие, унизительные слова были поданы с такой игривой иронией, что даже у Димона дрогнули губы.
Она как будто вжилась в роль шлюхи, и теперь ничто не могло её смутить, ни одно слово и ни одно оскорбление. Он даже остолбенел на мгновение, прекратив свои дразнящие движения пальцем внутри.
А Лика не остановилась. Она сама продолжила двигать тазом, медленно, ритмично насаживаясь на его неподвижный палец.
— И знаешь что? — она наклонилась ближе. — Мне даже нравится, как ты это сделал. Не каждый сможет так... элегантно развести женщину на поводок. Ты не волк, ты дрессировщик сучек высшей категории. С меня не только трусы снял, но и всю гордость вытряхнул, как мусор из карманов.
Она откинула голову и беззастенчиво рассмеялась, будто её насквозь пропитали грязью, в которую сегодня втоптали.
Димон, наконец, вытащил из неё палец. Он грубым рывком, без предупреждения, притянул её к себе, а потом резко шлёпнул по ягодице. Лика взвизгнула от прилива возбуждения, заставившего её выгнуться.
— Вот и хорошо. — сказал Димон, — теперь хоть знаешь своё место.
Он погладил её по горящей коже, и это прикосновение после удара было невыносимым. Димон сводил её с ума, чередуя нежность и боль, кнут и пряник.
— Хуесоска обязана знать свой шесток. А то заболеешь звёздной болезнью.
Лика прильнула к нему, уткнулась лицом в его плечо.
— Я не заболею! — прошептала она, уже совсем размякшая, голос стал глухим и покорным. — Я же... твоя.
Последнее слово она выдохнула так, словно призналась ему в любви.
Он наклонился к её уху, и его шёпот был полон ледяного презрения.
— Ты ничья. Ты общая. Ты как общественный туалет. Все заходят, когда хотят. И после тебя даже не моют руки, жополизка ты наша. Поняла?
Она не ответила, просто закрыла глаза и кивнула, смакуя каждое его оскорбительное слово, как глоток крепкого, дурманящего напитка.
— Молчишь?
Сказал Димон насмешливо. Рука его снова взлетела и уже сильнее опустилась на её ягодицу, оставляя на загорелой коже новый, жгучий отпечаток.
— Правильно делаешь. Проблядям лучше помалкивать и делать то, для чего их создали. Рот должен быть занят делом, а не глупыми разговорами.
Лика не открывала глаз. Её губы сами собой растянулись в отрешенной улыбке. Димон грубо провёл большим, шершавым пальцем по её губам, заставляя их приоткрыться в покорном жесте.
— Признавайся, хуесоска, тебя от этого прёт? От того, что я тебя, зазнавшуюся мразь, в грязь втоптал?
Лика, не открывая глаз, лишь кивнула. Она ловила каждое его унизительное слово, как глоток воздуха, превращая их в топливо для своего нового, извращённого существования.
— Да... — выдохнула она. — Ещё...
Он издевательски рассмеялся, запрокинув голову.
— Ещё чего? Ещё оскорблений? Или ты хочешь, чтобы я снова тебя заставил ползать
Моё взросление или "странные"события в период полового созревания.