вырванный из середины тетрадки. Кривые буквы, стёртые ластиком до дыр в том месте, где слово «люблю» никак не хотело получаться ровным.
«Я вас люблю и хочу на вас жениться, когда вырасту».
Он подсунул записку под дверь её квартиры и убежал так быстро, что сандалия слетела с ноги, и он потом полчаса искал её в кустах у подъезда.
Она тогда засмеялась, потрепала его по макушке и сказала: "Вырастешь, посмотрим, Пашенька".
— Ага, блядь, вот как сбываются детские мечты, — его голос сорвался на сиплый, влажный шёпот. — Охуенно просто! Прямо как в сказке!
Она что-то промычала в ответ. Звук вырвался из её сдавленной глотки глухой, вибрирующей нотой. Просто звук. Подтверждение того, что она здесь, что она слышит и помнит.
Паша снова впился в её волосы, заставляя её уставшие, послушные челюсти погрузиться на его член глубже.
— А я тебе цветы на восьмое марта таскал, — подхватил Сергей.
Расслабленный и размякший, он стоял у сосны, но глаза его, устремлённые на Лику, вдруг стали далёкими, смотрящими сквозь неё и сквозь время.
— Гвоздики, блядь. Красные, дешёвые, из палисадника соседей. Ночью перелез через забор, ободрал руки о шиповник, но нарвал целый букет. Мамка меня потом чуть не прибила ремнём.
Он усмехнулся и покачал головой.
— А ты мне за храбрость пятак дала, серебряный такой. Сказала: "Молодец, Серёженька, настоящий мужчина растёт". Я эту монету три года хранил. Потом потерял где-то.
— И вот... — Паша закатил глаза от нарастающего удовольствия, его мускулистые бёдра начали двигаться быстрее и ритмичнее, толкаясь в её воспалённую, покрасневшую глотку. — Мечта сбылась, блядь...
Он говорил с трудом, выталкивая слова сквозь сбившееся, тяжёлое дыхание. Пальцы впивались в её волосы всё сильнее с каждым толчком.
— Не совсем в романтическом, сказочном ключе, конечно... но зато... — он застонал, запрокинув голову, его кадык судорожно дёрнулся, — охуенно, как оно есть... Ваш Пашка вас... наконец-то... имеет...
Он сделал паузу, вбиваясь в неё особенно глубоко, чувствуя, как её горло пульсирует вокруг него в спазмах удушья и принятия.
— По полной, блядь, программе! — выдохнул он с облегчением. — Сбылось! Сука, сбылось!
Его слова, пропитанные сладким ядом торжества, обожгли её изнутри. Она почувствовала прилив дикого, всепоглощающего стыда. Даже дернулась, чтобы возмутиться.
Но рука Димона на её затылке, всё это время лежавшая почти невесомо, мгновенно сжалась с железной, неумолимой силой капкана.
Он впился ей в кожу, сдавил виски и пригвоздил голову к месту. Она не могла двинуться и отстраниться. Могла только принимать каждую пульсацию Пашиного члена, каждую новую каплю его возбуждения, стекающую по её языку. До самого горького, до самого унизительного конца.
— Тихо, тихо, шлюха, — сипло, с наслаждением прошептал Димон. — Принимай благодарность, мамочка. Ты же их, этих сопляков, на ноги поставила... накормила, напоила, пожалела...
Он провёл большим пальцем по её влажной, горячей щеке.
— Теперь они тебя... ну, в другом, более практическом смысле на ноги ставят... — Он усмехнулся. — Симметрия, блядь. Всё по-семейному, по-родственному.
Его циничная, отвратительная шутка вызвала новый, оглушительный взрыв похабного хохота. Лика зажмурилась, пытаясь сбежать, уползти обратно в спасительную глубь памяти, в тот чистый, безопасный мир, где она была «тёть Ликой», а не «ой, Лик, какая же ты охуенная шалава, глотай глубже, не останавливайся!».
Но память, как предатель, уже подсунула ей вместо спасения новую, ещё более острую иглу.
Пашка, лет тринадцати, с разбитой в драке губой. Сидит на краешке её дивана, ссутулившись, грязные сандалии носками упираются в пол. Она, склонившись над ним, аккуратно, стараясь не сделать больно, мажет ему ранку жгучей зелёнкой,
Путь развращения