а он, морщась, смотрит на неё, не отрываясь. Его взгляд прилип к её груди.
— Потерпи, сейчас немного защиплет, — говорит она, и её дыхание касается его разбитой губы.
— Вы... вы как в кино... — шепчет он, и голос его ломается, срывается на хриплый, мальчишеский фальцет. — Самая красивая... — Говорит он женщине, в которую влюблён уже целую вечность, целых три года.
Краснеет мгновенно. От шеи до самых корней тёмных, вечно взлохмаченных волос. Опускает глаза, утыкается взглядом в свои сбитые костяшки.
— Дурак ты, Пашка, — улыбается она, проводя мягкой ваткой по его вспотевшей щеке.
...
— Дурак...
Невольно вырвалось у неё сейчас. Слово выплюнулось вместе с воздухом из лёгких. И тут же, без паузы, без промедления, она снова припала к его члену.
Губы жадно и страстно обхватили влажную головку, язык нашёл знакомую уже впадинку под головкой. Она не хотела прерываться ни на секунду. Ни на вздох. Потому что стоило оторваться, и память снова вонзала свои иглы.
— Ага, — тут же, не задумываясь, подхватил Паша, совершенно иначе интерпретируя её выпад. — Я дурак, что так долго, блядь, ждал этого момента! Надо было ещё в пятом классе к вам в спальню по ночам пробираться, а не письма дурацкие писать!
Его грубая, оскверняющая всё шутка окончательно добила её. Остатки стыда испарились, как капли воды на раскалённой сковороде. Она полностью обмякла, позволив светлым, хрупким воспоминаниям о тех беззащитных мальчишках навсегда раствориться в солёном, отвратительном привкусе чужой кожи, и похабном смехе тех чужих, грубых мужчин, в которых они превратились.
Её собственный тихий, истерический, смешок безнадёжно потонул в их общем, громогласном, животном хохоте. Его никто не услышал.
Да. Теперь это были мужчины. Сильные. И они действительно только что напихали ей в рот по полной программе. Всю свою копившуюся годами обиду. Всю свою мальчишескую, нерастраченную любовь.
Она лишь плотнее обхватила губами член Паши. Втянула щёки, провела языком по пульсирующей вене снизу доверху, и с упоением погрузилась в процесс.
Она ускорилась. Ритм сбился, потерял механическую монотонность, стал лихорадочным и отчаянным. Её голова двигалась вверх-вниз с жадной, голодной быстротой, губы смыкались на головке с влажным, чмокающим звуком, язык вылизывал каждый миллиметр, каждую набухшую жилку. Слюна текла ручьями, заливала подбородок и капала на грудь, смешиваясь с потом и грязью.
Она хотела, чтобы он кончил. Хотела почувствовать, как эта огромная, пульсирующая плоть взорвётся у неё во рту, чтобы горячий, густой, солёный поток ударил в нёбо, залил горло, заполнив её всю до краёв. Хотела глотать его, жадно, торопливо, давясь и захлёбываясь.
Хотела быть полной им, пахнуть им, чтобы внутри неё не осталось ничего, кроме его вкуса.
— Давай, — выдохнула она, на секунду оторвавшись. Её распухшие, блестящие губы коснулись его головки в лёгком, дразнящем поцелуе.
— Давай, Пашенька. Тётя Лика всё проглотит. Всё, до капельки. Ты же за этим пришёл?
Она хотела этого.
Жаждала.
***
Саня сидел, вжавшись спиной в колючий, шершавый ствол старой сосны, в двадцати метрах от поляны, затаив дыхание, словно преступник на месте преступления.
Он слышал всё.
Каждый похабный, хриплый вздох, каждый сдавленный, влажный стон, каждый непристойно громкий, причмокивающий звук, от которого кровь стыла в жилах, превращаясь в ледяную смесь.
Сквозь узкую щель между тёмными стволами деревьев он видел лишь кусок поляны, как кадр из самого отвратительного порнофильма. Видел сбитые в единый, потный, шевелящийся клубок тела. Видел чьи-то напряженные, блестящие от пота спины, голые, загорелые, мускулистые ляжки. И видел её. Лику.
Его мать.
Она была на коленях, утопая в зелёном мху, как на бархатной подушке позора. Её прекрасные волосы, всегда такие ухоженные, теперь
Апостол любви: мой парень - натурал!