колышутся от сквозняка и липнут к открытой форточке.
За окном раскалённый асфальт, ленивое жужжание мух и далёкий стук детского мяча. А здесь, в этой спасительной тени, пахнет вишней, ванилью и её духами.
Она, молодая, уставшая после работы, но счастливая, наливает в гранёные стаканы холодный вишнёвый компот. Тёмно-рубиновая жидкость плещется о толстые стенки, пузырьки воздуха поднимаются со дна.
Два пацанёнка сидят за столом, болтая ногами в коротких шортах, их сандалии не достают до пола и висят в воздухе, описывая ленивые круги.
Серёжка и Пашка.
Она дразнит их. Намеренно медленно поправляет лямку лёгкого, шёлкового халатика, который то и дело соскальзывает с округлого плеча.
Расхаживает перед ними, забавляясь тем, как эти мальчишки смотрят на неё восторженными, преданными и абсолютно чистыми глазами. В их взглядах нет ещё ни капли той грязи, что будет потом.
Лишь слепое, детское обожание. И она уверена, что эти двое никогда, никому не дадут её в обиду, что они будут стоять за неё стеной и, если понадобится, умрут за неё.
Она ловит эти взгляды и чувствует себя молодой, красивой и нужной.
— Нате, орлы, — говорит она, ставя перед ними стаканы. — Пейте.
Они тянутся к стаканам, и пьют, не отрывая от неё глаз.
Ей забавен этот их восторг. Она знает, что хороша. Знает, что они вырастут и вспомнят её, тёть Лику, которая пахла вишней и чем-то сладким, и у которой был самый красивый халат на свете. Ей нравится эта чистая, невинная, не требующая платы, власть.
Она поправляет волосы, медленно заправляя выбившуюся прядь за ухо, и ловит на себе их взгляды, жадно впитывающие каждое её движение. И смеётся. Звонко и беззаботно.
— Ну что, мальчики, вкусно? — спрашивает она, оборачиваясь, и халатик её распахивается ровно настолько, чтобы они увидели край белого, кружевного лифчика.
Они кивают, краснея до корней волос, пряча глаза в стаканы. Серёжка тогда поперхнулся и закашлялся, а Пашка смотрел на неё, открыв рот и забыв про компот.
— Спасибо, тёть Лика! Вкусно... — звенит высокий, мальчишеский голосок Серёги. Его щёки раскраснелись, он сжимает стакан обеими руками, будто это сокровище. — Вы у нас самая лучшая!
— Ага, — смущённо поддакивает Пашка, краснея так, что заливаются даже маленькие, аккуратные уши. — Вы... самая красивая. Во всём мире.
Она снова смеётся. Гладит его, и её рука путается в мягких, детских прядях.
— Пейте, мальчики. До дна. Вырастете большие, — говорит она. — Кто не допьёт, тот вырастет маленьким и несчастным.
Они допивают. Смотрят на неё. Обожают её.
Компот сладкий, вишня тает на языке. За окном шумят тополя, где-то лает собака. Обычный, тёплый, бесконечно далёкий вечер.
Лето. Духота.
***
Реальность вернулась с жестокой, обжигающей резкостью.
Пальцы Пашки, те самые, что когда-то сжимали стакан с компотом, теперь вцепились в её волосы у самого затылка. Собрали их в тугой, безжалостный кулак и насаживали её горло на свой повзрослевший, налитый кровью член. Она чувствовала, как пульсируют вены на его стволе, касаясь языком каждой.
И она брала его глубоко, до спазма, до чёрных мушек перед глазами. Её горло сглатывало и привыкало к этой чудовищной, растягивающей полноте.
— Блядь, тёть Лик, — хрипло, с надрывом выдохнул Паша.
Его широкая, потная ладонь грубо провела по её мокрой, залитой слюной и слезами щеке. Он заставил её поднять глаза и посмотреть на него. Прямо как тогда. Только теперь всё было иначе.
— Я вам, помнится, в десять лет признание в любви писал.
Его голос дрогнул от сладкого, извращённого торжества, которое распирало широкую грудь.
— Карандашом, в школьной тетрадке в клеточку. Помните?
Уважайте женщин продолжение