были растрёпаны, слиплись и прилипли к влажным вискам и щекам.
Её плечи напряжённо и монотонно двигались в мерзком, знакомом ритме. А над ней, подбоченясь, с ног до головы излучая самодовольство, стоял Паша и с хищной ухмылкой наблюдал за процессом, как надсмотрщик, время от времени грубо, по-хозяйски направляя её голову, указывая, как лучше сосать его член.
«Отработали… — пронеслось в голове Сани, и мысль эта была холодной и острой, как лезвие бритвы. — Отработали по полной программе. Как последнюю шлюху с вокзала».
Он знал эту знакомую до тошноты схему. Старую, как мир, классическую, пацанскую схему. Начинает всегда один, самый наглый, самый уверенный.
Разводит, прижимает, запугивает или сладкими уговорами размягчает, неважно. Потом, когда самое страшное уже сделано и главная граница пройдена, когда жертва сломлена, появляются остальные.
«А мне? А я что, хуже? По-братски же». И пошло-поехало. Конвейер. Отработка. Все по очереди, чтобы не было обидно.
Он и сам так делал. И не раз. С чужими девчонками, с теми, на кого было плевать. Раньше это казалось таким крутым, таким взрослым. Показателем братской сплочённости, его собственной «крутости» и права на эту добычу.
Он тоже не раз стоял вот так рядом, как Димон, и ждал своей очереди, подбадривая друзей похабными шутками, чувствуя себя властителем мира.
Теперь эта знакомая схема внезапно обернулась к нему другим, острым, ядовитым и разрывающим душу на части, концом. Теперь на коленях, в грязи и в собственных унижениях, была не какая-то незнакомая, безликая тёлка, а его мать.
Та, которая водила его за ручку в первый класс, которая ночи напролёт сидела у его кровати, когда он болел корью, которая смеялась его глупым шуткам и плакала из-за его двоек в школе. Та, чей запах духов и домашнего печенья был для него синонимом безопасности.
А эти… эти уебки, эти бывшие друзья… Они отрабатывали её. Отрабатывали точно так же, по тем же лекалам, с теми же ухмылками, как отрабатывали тех, чужих девчонок в тёмных подворотнях. Один, потом другой, потом третий... Всё по-братски. Всё по-пацански.
В горле встал огромный, колючий ком, не дающий дышать. Мир поплыл перед глазами, закружился и заплясал в каком-то ужасном, пьяном хороводе. Он больше не мог это видеть. Не мог этого слышать.
Ему нужно было бежать. Бежать куда угодно, сделать что-то обыденное, простое, нормальное, чтобы зацепиться за ускользающую реальность, которая трещала и рушилась у него на глазах, как карточный домик.
Мороженое.
Да. Именно. Нужно купить мороженого. Как будто это какое-то волшебное заклинание, которое всё исправит. Он сходит в киоск, купит стаканчик, который она любила, с шоколадной крошкой, принесёт его ей, и она... она перестанет быть той шлюхой на коленях. Снова станет мамой. Улыбнётся своей обычной улыбкой, скажет: «Спасибо, сынок», и всё это окажется просто дурным сном.
Саня резко, с одержимостью рванулся с места, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и цепляясь за колючие ветки кустов. Он бежал, не оглядываясь, зажимая уши ладонями, пытаясь заглушить доносящиеся с поляны звуки, которые врезались в мозг, как раскалённые гвозди.
Но они преследовали его, звучали внутри, в самом черепе. Хриплый смех Серёги. Удовлетворённый, животный стон Паши, сдавленный смешок его матери. Громкий, кричащий шлепок по плоти, от которого вздрагивала каждая клеточка его тела.
«Отработали… — стучало в висках, сливаясь с бешеным, неровным ритмом его сердца. — Отработали... Её... Мою мать... По той же самой, до боли знакомой схеме...»
Он зажмурился, пытаясь изо всех сил представить её обычное, спокойное, доброе лицо, её улыбку, которая появлялась, когда он вручал ей неловкий, сделанный своими руками подарок. Он пытался представить, как вручит ей
Вот что иногда нужно для счастья