— Но это невозможно, — прошептала я. — У меня есть дети. Человеческие дети.
— Да. И они останутся человеческими. А это... — она указала на экран, — это будет телёнок. Прекрасный, здоровый телёнок. Ваш организм просто больше не способен вынашивать человеческое потомство. Коровьи органы вытеснили человеческие функции. Это необратимо.
Я вышла из кабинета и прошла в стойло. Долго лежала на соломе, рука на животе, чувствуя эти мощные, животные толчки. Каждый удар был как напоминание: ты больше не мать людей. Ты — мать животного.
Это должно было ужасать. И ужасало. Но одновременно...
Одновременно это щекотало нервы до влажного полуобморока
Я не понимала, почему. Но когда я касалась живота и чувствовала эти сильные, властные толчки, что-то внутри меня отзывалось. Не разум. Разум кричал: это ужас, это предательство, это конец всему, что было мною. Но тело... тело пело. Я закрыла глаза и позволила себе думать о том, что растёт внутри меня. О том, что я выращиваю телёнка. Что мой организм — это не просто тело, это матка для животного. Что я больше не человеческая мать, я — коровья мать. Мозг ещё кричал: это отвратительно, это животно, это неправильно. Но тело отвечало совсем иначе — горячей, сладкой волной, которая заливала разум.
Живот начал расти не постепенно, а скачками. Я просыпалась, и он был на сантиметр больше. Кожа натягивалась, становилась тонкой, почти прозрачной. Под ней я видела, как движется что-то массивное — не просто шевеление, а явное перемещение органов, костей, тяжёлой массы. Плод был огромен. Намного больше, чем должен быть в этот срок. Доктор Елена объяснила: гибридная генетика. Быки крупнее коров. Теленок наследует размеры отца. Мой позвоночник стонал. Кости таза начали размягчаться — это был странный, почти болезненный процесс. Я чувствовала, как хрящи становятся более пластичными, связки растягиваются, готовя меня к тому, что человеческое тело никогда не должно было выдержать.
К седьмому месяцу живот был уже таким огромным, что я не могла ходить. Моя спина выгибалась назад, компенсируя вес, ноги подкашивались, а каждый шаг отзывался острой болью в пояснице и тазу. Специальная низкая каталка стала моим спасением и моей клеткой. Я полулежала на ней, свесив руки, и чувствовала себя не человеком, а лишь придатком к этому пульсирующему, тяжёлому плоду. Беспомощность накрывала волнами. Я не могла встать, не могла дотянуться до стакана воды, не могла даже повернуться без посторонней помощи. Тело стало огромным, неповоротливым мешком, в котором росло чужое, звериное существо. Ужас от этого — от потери мобильности, от того, что я превращаюсь в неподвижный инкубатор — был острым, ледяным. Я представляла, как меня разорвёт при родах, как я истеку кровью, как мои дети дома останутся без матери. Но каждый раз, когда паника поднималась, в кровь хлестали новые порции гормонов — прогестерон, эстроген, релаксин, окситоцин в бешеных количествах. Они заливали мозг тёплым, липким сиропом блаженства. Страх тонул в этом море. Ужас растворялся в сладкой, животной эйфории. Я лежала на каталке, гладила огромный, тугой шар живота и чувствовала, как внутри перекатывается мощное, тяжёлое тело телёнка, и вместо крика из горла вырывалось тихое, довольное мычание.
Санитары принесли автоматическую поилку и широкий лоток с кормом — точно как для скотины. Тёплая, густая питательная смесь с гормональными добавками. Я попыталась протестовать.
— Я... я не животное! Я могу есть сама! — хрипло выдавила я, пытаясь сесть.
Я перестала есть. Три дня. Тело кричало от голода, вымя болело от переполненности, но я сжимала зубы. Если я похудею,
Мой конь меня надрал