если я сумею отстоять свое человеческое достоинство, может, я ещё смогу вернуться. На четвёртый день пришли санитары. Не с угрозами — с капельницей. Они кормили меня через вену. Я плакала от бессилия. Даже голодовку у меня отняли.
Руки дрожали, живот тянул вниз, как якорь. Они просто мягко, но твёрдо зафиксировали мою голову и вставили трубку поилки мне в рот. Сладковатая, тёплая смесь потекла по горлу. Сначала я дёрнулась, пытаясь выплюнуть, но тело предало — голод и гормоны взяли своё. Смесь была идеальной: сытной, вкусной, успокаивающей. Я проглотила, потом ещё и ещё. Через минуту я уже жадно сосала трубку, а лоток с кормом поставили прямо перед лицом. Я ела, как корова у кормушки — лицом вниз, без рук. Протест угас. Теперь меня будут кормить так всегда. Как настоящую скотину. И... мне было хорошо. Спокойно. Безопасно.
На очередном обходе Елена спросила «Вас кормят по часам» ?
— Да.
— Вас будят по часам.
— Да.
— Вам не нужно решать, что есть, куда идти, что делать, кому звонить, как жить.
Лада зло:
— Вы говорите так, будто это привилегия.
Елена:
— А разве вы не спите здесь лучше, чем дома?
И я не знала, что ответить.
Однажды меня подкатили к большому зеркалу в коридоре. Я долго смотрела на своё отражение и пыталась осмыслить, что произошло с моей фигурой. Это была уже не я. Не та Лада, что когда-то носила джинсы и блузки. Грудь — нет, вымя — превратилось в два огромных, тяжёлых, венозных полушария, свисающих вниз под собственной тяжестью. Соски — длинные, толстые, тёмно-коричневые — торчали вперёд, постоянно подтекая молозивом. Живот — колоссальный, круглый, покрытый красными растяжками, как шрамами от плетей — выпирал так, что я едва видела свои бёдра. Бёдра стали шире, мощнее, кожа бархатной и гиперчувствительной. Влагалище — распухшее, постоянно влажное, с набухшими, тёмными губами, которые теперь свисали, как у настоящей коровы. Талия исчезла. Всё тело стало тяжёлым, приземистым, идеально приспособленным под вынашивание и кормление. Я провела дрожащей рукой по животу, почувствовала, как под кожей толкается сильная ножка телёнка, и внутри всё сжалось от ужаса... и тут же размякло в сладкой, гормональной волне.
— Что они со мной сделали... я же мать... я была женщиной... — шептала я про себя.
Но зеркало показывало правду: я стала чем-то большим. Чем-то лучшим. Корова. Это ужасало. И это... возбуждало.
В поздние сроки, когда чудовищный живот не позволял даже пошевелиться, меня укладывали в станок на бок: одна нога высоко поднята, другая зафиксирована, огромный шар живота отведён в сторону. Быки тянулись ко мне чаще. Моя адаптация сияла. Один, самый крупный, с почти метровым прибором, венами как канаты, нюхал мою набухшую сердцевину, игнорируя визги новенькой. «Он меня хочет!» — подумала я гордо. Он вошёл постепенно: головка раздвинула лепестки, вошла на треть, растягивая; затем половина, стенки трепещут; глубже, матка хрустит от давления, плод внутри бьётся, но экстаз перекрывает боль — как роды в обратную сторону. Толчки раскачивают тело, молоко брызжет из сосков, густое, солёное, стекает по коже. Оргазм ждёт его семени. Он ревёт, заливает фонтанами — живот надувается ещё, экстаз взрывается, я ору в сладкой агонии.
Страшнее всего были мысли. Они приходили волнами. Я лежала в стойле, чувствуя, как плод внутри переворачивается, и вдруг меня накрывает волна ужаса. Я не смогу это родить. Мне разорвёт матку. Я буду истекать кровью. Мои дети дома — они останутся без матери. И зачем? Для чего? Для денег? Для того, чтобы почувствовать себя нужной? Но страх жил только в голове. Тело же... тело предательски ликовало. Вместо утренней
Войсковая часть