И с каждым днём первая половина становилась тише. Я была разделена. Половина меня — человеческая мать, которая любит своих детей и страдает от их отсутствия. Половина меня — животная, которая хочет только одного: быть покрытой, доиться, вынашивать своего телёнка.
И с каждым днём первая половина становилась тише.
Я поняла, что думаю о Машеньке всё реже. Образ её лица начал расплываться. Я пыталась держать его в памяти, но он ускользал, как дым. Вместо этого я думала о телёнке. О том, какой он будет. О том, как я буду его кормить. О том, как мой организм будет служить ему, как он служит быкам.
Это было облегчением.
Облегчением от бремени материнства. От груза ответственности. От необходимости быть сильной, быть решительной, быть человеком.
Я сдавалась животному внутри себя. И это было сладко.
— Вы адаптируетесь идеально, — сказала она при очередном осмотре. — Психологическая интеграция прошла полностью. Материнский инстинкт по отношению к человеческим детям практически исчез. Он полностью переориентировался на плод. Это именно то, что мы хотели.
Я слушала и не возражала. Потому что это была правда. Я больше не была матерью людей. Я была матерью телёнка. И это было правильно. Это было единственное, что имело смысл.
Когда я касалась живота и чувствовала его толчки, я знала: я дома. Я там, где должна быть. Я — корова, вынашивающая своё потомство.
Вынашивание гибридного телёнка длилось почти 10 месяцев — дольше обычной человеческой беременности. К концу срока я перестала быть человеком. Я стала вместилищем, которое вот-вот лопнет. Смерть при родах? Она казалась не страшной, а всего лишь ещё одной позой — самой последней, самой освобождающей. Я не сопротивлялась. Я лежала распятая собственным животом и с какой-то извращённой нежностью ждала момента, когда этот чудовищный груз наконец выскользнет из меня, оставляя после себя пустоту, похожую на оргазм.
Глава 8. Молоко
Психологически я менялась. Человеческое «я» отступало. Осталась только корова — тёплая, тяжёлая, довольная. Решения больше не пугали. Я хотела, чтобы мной управляли.
Роды не могли пройти без серьёзных разрывов и повреждений. Даже при запланированном кесаревом сечении огромные размеры телёнка вызвали глубокие травмы мягких тканей, разрывы шейки матки, стенок влагалища и промежности. Я чувствовала, как ткани рвутся изнутри, как тело буквально разрывается под чудовищным давлением, несмотря на анестезию. Когда телёнка наконец извлекли, меня долго зашивали, обрабатывали антисептиками, вводили антибиотики и гормональные препараты для ускоренной регенерации. Заживление заняло несколько мучительных недель — я лежала неподвижно, пока изменённое тело медленно восстанавливалось, а швы тянули и ныли при каждом движении.
Когда телёнка наконец унесли, меня оставили одну в стойле. Я лежала на свежей соломе, тяжело дыша, и впервые после родов смогла по-настоящему посмотреть на себя. Руки дрожали, когда я провела ими по телу. Вымя — уже не грудь — висело тяжёлыми, полными, венозными мешками, кожа на нём была тонкой, покрытой густой сеткой синих прожилок, соски всё ещё сочились молоком. Живот, хоть и значительно опал, остался мягким, обвисшим, усеянным глубокими серебристыми и красными растяжками — шрамами экстремальной годовой беременности. Бёдра раздались ещё шире, стали мощными и тяжёлыми, как у настоящей молочной коровы. Влагалище после родов и заживления выглядело иначе: губы остались сильно набухшими, тёмными и слегка отвисшими, вход приоткрытым, а внутренняя чувствительность стала ещё выше. Я провела пальцами по новой форме своей фигуры и замерла. Страх сжал горло: «Неужели это я? Неужели это моё тело теперь — навсегда?» Гордость вспыхнула следом — я выдержала то, что не выдержала бы ни одна обычная женщина, я стала совершенным образцом, рекордной коровой. Но сразу за ней пришло
Люблю твой взгляд