Она больше не контролировала его — брови были сведены, рот приоткрыт, из горла вырывались короткие, хриплые стоны. Её щёки горели румянцем, а глаза закатились так, что были видны только белки. Она забыла о том, что на неё смотрят. Забыла о Коле, который стоял у стены с подносом и плакал беззвучно, слёзы текли по его щекам и капали на пустые стаканы. Забыла о Елене, которая отвернулась к стене и закрыла уши руками. Забыла о Вернере, который стоял над ними, мастурбируя, и его член, красный и толстый, был готов взорваться фонтаном спермы в любую секунду.
Она забыла обо всём, кроме этого ритма — вперёд-назад, вперёд-назад, — и резинового члена внутри неё, и ягодиц матери, прижимающихся к её ягодицам, и этого ощущения, которое нарастало внутри, как волна перед штормом. Оно было невозможно сильным, оно скручивало её внутренности в тугой узел, оно заставляло её стонать и вскрикивать и толкаться всё быстрее, быстрее, быстрее...
— Komm! — рявкнул Вернер. — Кончай! Jetzt!
И Варя кончила.
Это было как взрыв. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг резинового фаллоса, и волна наслаждения — острого, невозможного, украденного против воли — прокатилась по ней от макушки до кончиков пальцев. Она закричала — громко, пронзительно, — и её крик смешался с криком Татьяны, которая кончила в ту же секунду. Мать и дочь, спиной к спине, кричали в унисон, пока их тела бились в конвульсиях, и немцы вокруг них орали, свистели, хлопали и размахивали рейхсмарками.
— Unentschieden! — закричал кто-то. — Ничья! Beide gleichzeitig! Обе одновременно!
Варя упала на бок, и резиновый член выскользнул из неё с влажным, непристойным звуком. Рядом, тяжело дыша, лежала Татьяна — её большая грудь вздымалась и опускалась, по бёдрам текла смазка, перемешанная с женскими соками, а лицо было мокрым от слёз. Они лежали на грязном полу горницы — голые, опустошённые, использованные, — и не могли пошевелиться.
Вернер наклонился над ними. Его член всё ещё был в его руке, твёрдый и красный. Он перевёл взгляд с Татьяны на Варю и обратно, и его губы растянулись в холодной, жестокой улыбке.
— Unentschieden, — повторил он.
Вернер не дал им времени прийти в себя. Он рывком поднял Татьяну за локоть — та пошатнулась, едва не упав, босые ноги скользили по мокрому полу, — и толкнул её в сторону спальни.
— Вставай, — бросил он Варе. — Schnell. Живо.
Варя поднялась на четвереньки. Тело не слушалось. Бёдра дрожали, между ног всё горело, и резиновая смазка стекала по внутренней стороне бедра липкой дорожкой. Она поискала глазами свою рубашку — отцовскую, перешитую, с заплаткой на локте, — но Вернер перехватил её взгляд и усмехнулся.
— Тебе не понадобится.
Он вывел обеих женщин в спальню — ту самую, где ещё вчера Татьяна спала одна, где на комоде стояла фотография Николая в рамке, где пахло сушёной лавандой и старым деревом. Теперь здесь всё было пропитано чужим запахом — одеколоном, табаком, потом. На кровати валялись скомканные простыни. На стуле у изголовья лежал ремень Вернера с тяжёлой пряжкой.
— На колени, — приказал он. — Обе. Рядом.
Татьяна опустилась первой — тяжело, как подкошенная. Её большая грудь качнулась, соски, всё ещё твёрдые после пережитого, тёрлись о голые колени. Варя встала рядом, чувствуя, как половицы холодеют под босыми ступнями. Их плечи соприкасались — влажные, горячие. Варя слышала, как мать дышит: рвано, с присвистом, словно после долгого бега.
Вернер обошёл их, разглядывая. Его сапоги скрипели на половицах — шаг, ещё шаг. Он остановился за спиной Татьяны, наклонился, взял в горсть её светлые волосы
Наташа изюминка