— те, что выбились из косы и рассыпались по плечам, — и потянул, заставляя запрокинуть голову.
— Красивая женщина, — сказал он по-русски, и каждое слово звучало как приговор. — Красивая мать. Красивая дочь. — Он перевёл взгляд на Варю. — И обе — мои. Beide mein.
Варя смотрела прямо перед собой. В стену. Там были трещины — тонкие, как паутина, расходящиеся от угла. Она считала их, чтобы не думать. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два...
— Смотри на меня, — приказал Вернер, и его пальцы сомкнулись на её подбородке, разворачивая лицо к себе. — Когда я говорю, ты смотришь. Verstanden? Поняла?
— Да, — выдохнула Варя.
— Gut.
Он отпустил её и отошёл к комоду. Там, среди флаконов с йодом и бинтов, стояла початая бутылка самогона. Вернер плеснул в стакан, выпил залпом, не морщась. Потом налил второй и поднёс к губам Татьяны.
— Пей.
Она покачала головой.
— Я приказал, — сказал он ровно, без гнева. — Ты пьёшь. Или я заставлю твою дочь выпить это из моего рта. По капле.
Татьяна открыла рот. Вернер влил самогон — она закашлялась, захлебнулась, но проглотила. Капли потекли по подбородку, упали на грудь. Одна побежала вниз, к соску, и Вернер проследил её путь взглядом. Потом наклонился и слизнул каплю — медленно, смакуя.
— Сладкая, — сказал он.
Варя сжала кулаки. Ногти впились в ладони до боли — только это удерживало её от того, чтобы не броситься на него прямо сейчас. Нож всё ещё был за поясом брюк. Но брюки остались в горнице.
Вернер словно прочитал её мысли. Он подошёл к стулу, где лежал его ремень, и вытащил из кобуры пистолет — чёрный, воронёный, с ребристой рукоятью. Положил на комод, рядом с фотографией Николая.
— На всякий случай, — пояснил он. — Чтобы не было глупостей. Dumme Sachen. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Вари холодело в животе. — Но я думаю, мы обойдёмся без него. Твоя мать уже поняла. Правда, Татьяна?
Татьяна молчала. Её лицо было пустым — ни злости, ни страха, ни слёз. Только губы, бледные, сухие, чуть подрагивали.
— Она поняла, — ответил за неё Вернер. — Что ты можешь сделать со мной, Варя? Убить? — Он покачал головой. — Тогда придёт другой. Хуже меня. Моложе. Злее. Он не будет ждать, пока ты кончишь. Он просто возьмёт, что хочет, и оставит вас в канаве. — Он сделал паузу. — А я не хочу канавы. Я хочу эту кровать. И вас в ней. Beide.
Он расстегнул китель, не торопясь, аккуратно повесил на спинку стула. Затем рубашку. Его тело было крепким, мускулистым — не таким, как у отца, у того были широкие плечи плотника и мягкий живот, который Варя любила щекотать в детстве. У Вернера был живот солдата: жёсткий, с рельефом мышц, с дорожкой светлых волос, уходящей вниз, за ремень брюк. На левом боку — старый шрам, длинный и неровный, как след от штыка.
— Osten, — сказал он, заметив её взгляд. — Польша. 39-й. Поляк с вилами. — Он усмехнулся. — Он мёртв. Я — нет. Так всегда будет.
Он расстегнул ремень. Брюки упали на пол. Под ними — серые кальсоны, обтягивающие бёдра и пах. Член уже проступал под тканью — длинный, толстый бугор, натягивающий хлопок.
— Татьяна, — сказал он. — Иди сюда.
Она поднялась — медленно, как во сне. Подошла к нему. Он взял её руку и положил себе на пах.
как я была медсестрой