Варя замерла, притворилась мертвой. Но дверь открылась — резко, без стука, и свет из горницы упал на них обеих, осветил их наготу, их слабость, их унижение.
— Guten Morgen, meine Schnen, — сказал Вернер, останавливаясь на пороге. — Красивый утро, да?
Он говорил по-русски, коверкая слова, растягивая гласные, и от этого каждое слово звучало как плевок. Он подошел к кровати, остановился рядом с Варей, глядя на нее сверху вниз, и она чувствовала его взгляд на своем теле — на впалом животе, на острой ключице, на маленькой груди, которую она всю жизнь прятала под отцовскими рубашками.
— Вставай, — сказал он. — Завтрак готов. Краузе хотеть смотреть на тебя.
Варя не двинулась. Лежала, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке — одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять — и чувствуя, как внутри поднимается черная волна, густая, тяжелая, похожая на рвоту, которая застревает в горле и душит.
— Я сказал — вставай, — повторил Вернер, и голос его стал жестче. Он наклонился, схватил Варю за волосы — короткие, русые, торчащие в разные стороны — и рванул вверх, заставляя сесть. Варя вскрикнула, схватилась за его руку, пытаясь ослабить хватку, но пальцы его были как стальные тиски, и боль прострелила кожу головы, отдалась в висках, в глазах, в сломанном запястье, которое запульсировало огнем.
— Отпусти ее! — закричала Татьяна, вскакивая с кровати, голая, растрепанная, с безумными глазами. Она бросилась к Вернеру, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать от Вари, но он просто оттолкнул ее — легким движением плеча, и Татьяна полетела на пол, ударившись спиной о тумбочку, рассыпав по полу пузырьки и склянки.
— Мам! — крикнула Варя, пытаясь встать, но Вернер держал ее крепко, накрутив волосы на кулак, заставляя сидеть на месте.
— Тихо, — сказал Вернер, глядя на Татьяну. — Тихо, фрау доктор. Твоя дочь жива. Пока. Если ты будешь делать, что я говорю, она будет жить дальше. Если нет...
Он не договорил. Только улыбнулся — той самой холодной, сытой улыбкой, от которой у Вари внутри все переворачивалось, и отпустил ее волосы, отступив на шаг.
— Одевайся, — сказал он Варе. — Краузе ждать. Он хотеть позавтракать и посмотреть. Ты будешь сидеть за столом. Голая. Чтобы он видел тебя. Понимаешь?
Варя молчала. Смотрела на него пустыми глазами, и в голове билась одна мысль: нож. Нож на столе в горнице. Если дотянуться, если успеть, если всадить ему в горло, в глаз, в живот — куда угодно, лишь бы он упал, лишь бы захлебнулся кровью, лишь бы кончился этот кошмар.
— Я спрашиваю — понимаешь? — повторил Вернер, и в голосе его появилась угроза.
— Да, — сказала Варя, и голос ее звучал глухо, как из бочки. — Я понимаю.
— Gut. Тогда иди.
Варя встала, пошатываясь, чувствуя, как кружится голова, как подкашиваются ноги, как боль в запястье отдает в локоть, в плечо, в шею. Она сделала шаг к двери, потом остановилась, обернулась на мать, которая сидела на полу среди осколков, глядя на нее с ужасом и мольбой.
— Мам, — сказала Варя тихо. — Я люблю тебя.
И вышла в горницу.
Краузе сидел за столом, развалившись на стуле, с кружкой чая в руке. Он был без кителя, в одной рубашке с расстегнутым воротом, и вид у него был довольный, хозяйский, как у человека, который владеет этим домом и всем, что в нем. Увидев Варю, он присвистнул, окинул ее взглядом — медленно, смакуя, останавливаясь на каждом изгибе, на каждой впадинке.
Девушка из бара