ее лицу, и он берет ее за подбородок, заставляя поднять глаза.
— Ты красивая женщина, фрау Елена, — говорит он тихо. — У тебя красивые глаза. И губы. И тело, которое я хочу.
Она не двигается. Стоит, как статуя, позволяя ему касаться своего лица, своих губ. И Коля видит, как ее глаза закрываются — не в удовольствии, а в покорности, в отчаянии, в молитве, чтобы это закончилось быстрее.
— Сегодня, — говорит Штайнер, убирая руку и отворачиваясь. — Сегодня я приду к тебе вечером. Мы будем ужинать. Ты наденешь платье — не эту тряпку, а нормальное платье, которое подчеркивает твою грудь. Ты поняла?
— Да, герр лейтенант.
— Хорошо. — он садится обратно за стол, допивает чай, и ставит кружку на стол — резко, с глухим стуком. — А теперь принеси мне завтрак. Я голоден.
Елена поворачивается, и ее взгляд падает на щель в двери — прямо на Колю, который застыл, боясь дышать. Она смотрит на него долгим, тяжелым взглядом, и в ее глазах — предупреждение. Не выходи. Не вмешивайся. Стой и молчи.
Она проходит на кухню, и Коля слышит, как она гремит посудой, как режет хлеб, как ставит на стол тарелку. Он отступает в тень, прижимаясь к стене, и чувствует, как сердце колотится где-то в горле, как пот выступает на лбу.
— Варя, — шепчет он, и имя обжигает губы. — Что с Варей?
Он не может сидеть сложа руки. Не может ждать, пока они придут и за ними. Он проскальзывает в свою комнату, натягивает сапоги, и выходит через черный ход — тихо, стараясь не скрипеть половицами.
На улице — серый, влажный воздух. Небо низкое, тяжелое, обещает дождь. Он бежит к дому Татьяны, прячась за кустами, за заборами, чувствуя, как ветки хлещут по лицу, оставляя мокрые следы.
Дом стоит тихо. Ставни закрыты, дверь заперта. Он подбегает к забору, заглядывает в щель, и видит — во дворе Вернер, в одной рубашке, расстегнутой на груди. Он курит, глядя на небо, и в его лице — спокойствие, удовлетворение, сытость.
А за ним, у крыльца, стоит Татьяна — в разорванном платье, с распущенными волосами, босая. Она держится за косяк, и Коля видит, как дрожат ее руки, как она смотрит на Вернера взглядом, полным ненависти и страха.
— Ты будешь делать то, что я говорю, — слышит он голос Вернера — спокойный, ровный, как приговор. — Ты будешь улыбаться, когда я прикажу. Будешь раздеваться, когда я скажу. Будешь делать все, что я хочу. И если ты хоть раз ослушаешься — я отправлю твою дочь к солдатам. В общую палатку. На всю ночь. Ты понимаешь?
Татьяна молчит. Только смотрит на него, и в ее глазах — пустота, смерть, сломленность.
— Я спросил: ты понимаешь? — Вернер поворачивается и смотрит на нее в упор — холодно, стально.
— Да, — шепчет Татьяна, и голос ломается. — Я понимаю, герр капитан.
— Хорошо. — Вернер докуривает, бросает окурок в траву и подходит к ней. Он берет ее за подбородок — так же, как Штайнер брал Елену — и заставляет смотреть в глаза. — Сегодня приедет оберст. Важный человек. Ты будешь одета. Ты будешь улыбаться. Ты будешь подавать ужин. И когда он уедет — ты придешь ко мне в спальню. Сама. И будешь делать все, что я скажу. Ты поняла?
— Да, герр капитан.
Он отпускает ее, и она падает на колени, хватаясь за землю, за траву, за косяк — словно ищет опору, которая не дает ей упасть. Вернер смотрит на нее сверху вниз, и уголки его
Пере-