поманив пальцем. — Подойди. Дай посмотреть на тебя.
Варя подошла. Остановилась перед ним, голая, дрожащая, сжимая здоровую руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Краузе протянул руку, провел пальцем по ее животу — от пупка вниз, к лобку, медленно, почти нежно, и Варя вздрогнула, отшатнулась, но он схватил ее за бедро, притянул к себе, заставляя стоять между его раздвинутых колен.
— Красивая, — сказал он, глядя на нее снизу вверх. — Маленькая, но красивая. Хорошая кожа. Гладкая. Молодая. Вернер, ты прав — она лучше матери.
— Halt die Klappe, — буркнул Вернер, входя в горницу. — Не порть ее. Она еще нужна.
— Wofr? — усмехнулся Краузе, не отпуская Варю. — Fr was brauchst du sie noch? Ты уже взял мать. Возьми и дочь. Что ты ждешь?
Вернер подошел к столу, сел напротив, налил себе чаю. Глянул на Варю — холодно, оценивающе, как на вещь, которую еще не решил, покупать или нет.
— Я жду, когда она сама захочет, — сказал он, и в голосе его была насмешка. — Когда она придет ко мне и попросит. Тогда это будет интересно.
— Du bist verrckt, Werner! Ты сумасшедший! Она не придет. Она ненавидит тебя. Смотри — она дрожит. Она хочет тебя убить.
— Пусть, — пожал плечами Вернер. — Пусть ненавидит. Пусть хочет убить. Это делает игру интереснее. А пока — она будет стоять здесь, голая, и смотреть, как мы завтракаем. Это ее наказание за то, что она спрятала нож.
Краузе снова посмотрел на Варю, и в глазах его мелькнуло что-то хищное, голодное. Он отпустил ее бедро, откинулся на спинку стула, взял кружку с чаем, но не пил — смотрел на нее поверх кружки, раздевая взглядом, проникая под кожу, в самую душу.
— Gut, — сказал он. — Пусть стоит. Мне нравится смотреть на нее.
Варя стояла, глядя в стену, стараясь не думаь о том, что ее тело видно им обоим, что они рассматривают каждый сантиметр ее кожи, что они обсуждают ее, как кусок мяса на рынке. Она смотрела на стол, на остатки завтрака, на нож, который лежал рядом с тарелкой Вернера — большой, кухонный, с деревянной ручкой, которой вчера резали хлеб, и которым она хотела убить его сегодня ночью.
Нож был рядом. В двух шагах. Если прыгнуть, если схватить, если ударить — но Краузе держал ее за бедро, и Вернер смотрел на нее в упор, и рука ее была сломана, и сил почти не осталось.
— Was ist mit der Mutter? — спросил Краузе, отпивая чай. — Она будет завтракать с нами?
— Nein, — ответил Вернер. — Мать будет ждать. Она уже получила свою порцию вчера. Сегодня — очередь дочери.
Он встал, подошел к Варе, встал за ее спиной, и она почувствовала его дыхание на своей шее — горячее, влажное, пахнущее чаем и табаком. Он провел рукой по ее спине, от плеча до поясницы, медленно, неспешно, как гладят кошку, и Варя зажмурилась, сжала зубы, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от отвращения.
— Красивая спина, — сказал Вернер, обращаясь к Краузе. — Гладкая. Тонкая. Позвонки видны. Она не ест, наверное. Нервничает.
— Lass sie essen, — предложил Краузе. — Пусть сядет за стол. Покорми ее. С руки.
Вернер усмехнулся, обошел Варю, остановился перед ней, взял ее за подбородок — большим и указательным пальцами, сжал, заставляя поднять голову, посмотреть ему в глаза.
— Хочешь есть? — спросил он. — Хочешь хлеба? Я дам тебе хлеба, если ты попросишь.
Друг по работе2