коверкая слова: — Ты нравишься мне. Очень. Может быть, капитан поделится?
— Нет, — сказал Вернер, не повышая голоса. — Она моя. Ищи свою. У соседки. Елена. Я видел ее сегодня. Хорошая баба. Строгая. Таких ломать приятно.
Штайнер засмеялся — звонко, молодо, страшно.
— Ломать, — повторил он, смакуя слово. — Хорошее слово. Я запомню.
Они ели, пили, говорили по-немецки, иногда переходя на ломаный русский, чтобы Татьяна понимала — или чтобы она не понимала, но догадывалась. Она сидела, как кукла, с пустым лицом, и смотрела в стену, где висела вышивка, которую она сделала десять лет назад — "Дом — моя крепость".
После ужина Штайнер ушел, насвистывая, и Вернер закрыл за ним дверь. Повернулся к Татьяне. Сел рядом. Положил руку ей на колено — тяжелую, горячую.
— Ты хоршо держалась, — сказал он. — Я доволен.
— Я устала, — сказала она. — Можно я пойду спать?
— Можно. — Он сжал колено, пальцы впились в ткань платья. — Но сначала ты пойдешь со мной. В спальню. И сделаешь то, что должна.
Она закрыла глаза. Водка шумела в голове, делала мысли вязкими, тяжелыми. Она встала, пошла за ним, как собака на поводке.
В спальне горела свеча. Вернер расстегнул китель, бросил на стул. Сел на кровать, глядя на нее.
— Раздевайся, — сказал он. — Медленно. Я хочу смотреть.
Она стояла, не двигаясь. Руки висели вдоль тела, пальцы дрожали. Она смотрела на него — на его грубое лицо, на светлые волосы, на тонкие губы, которые уже кривились в предвкушении.
— Я сказал — раздевайся. — Голос стал ниже, тверже. — Или я помогу. Но тогда будет больно.
Она подняла руки, расстегнула пуговицы на платье — одну, вторую, третью. Ткань скользнула с плеч, упала к ногам. Она осталась в нижней рубашке, тонкой, почти прозрачной, сквозь которую просвечивало тело — высокая грудь, темные соски, треугольник волос внизу живота.
— Дальше, — сказал он.
Она стянула рубашку через голову. Стояла перед ним голая, чувствуя, как воздух холодит кожу, как соски твердеют от страха, а не от желания. Он смотрел — долго, не спеша, как смотрят на картину или на кусок мяса.
— Подойди, — сказал он.
Она подошла. Он взял ее за бедра, притянул к себе, уткнулся лицом в живот. Она чувствовала его дыхание — горячее, влажное — на своей коже, и внутри все сжалось от отвращения.
— Хорошо пахнешь, — сказал он, проводя носом по ее коже, вверх, к груди. — Чисто. Женщина. — Он лизнул ее сосок — коротко, влажно, и она дернулась, отшатнулась, но он держал крепко. — Не дергайся. Стой смирно.
Он взял ее грудь в ладонь — тяжелую, полную, сжал, разминая, как тесто. Она смотрела в стену, считая трещины в штукатурке, стараясь не чувствовать, как его пальцы мнут ее плоть, как большой палец проводит по соску, заставляя его твердеть.
— Большая, — сказал он. — Мягкая. Муж любил их? — Он сжал сильнее, и она вскрикнула. — Я спросил — муж любил их?
— Да, — выдохнула она.
— Хорошо. Я тоже буду любить. — Он наклонился, взял сосок в рот, соснул, прикусил — не больно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Она закусила губу, чтобы не застонать, но тело предавало — соски набухли, между ног стало влажно, и она ненавидела себя за это.
Он отпустил грудь, провел рукой вниз, по животу, к лобку. Пальцы скользнули между ног, нащупали влажность, и он усмехнулся — довольно, самодовольно.
— Мокрая, — сказал он. — Я знал. Все вы одинаковые. Говорите "нет", а сами течете. — Он ввел палец
Все мы спим под одним одеялом