внутрь, медленно, и она сжалась, пытаясь вытолкнуть его, но он был сильнее. — Тихо. Стой. Дыши.
Она стояла, чувствуя, как его палец двигается внутри нее — чужой, холодный, методичный. Он нащупал что-то, нажал, и по телу пробежала дрожь, которую она не могла контролировать. Она ненавидела это. Ненавидела себя за то, что тело отзывалось. Что там, внизу, становилось жарко и мокро, что дыхание сбивалось, что колени подгибались.
— Нравится, — сказал он, не спрашивая. — Я знаю. Я умею с женщинами. Ты будешь моей. Каждую ночь. Пока я здесь. — Он убрал палец, поднес к губам, облизал. — Вкусно. Соленая. Хорошая баба.
Он встал, расстегнул штаны. Член выскочил наружу — твердый, красный, с блестящей головкой. Она смотрела на него, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— На колени, — сказал он.
Она не двинулась. Он толкнул ее в плечо, и она упала на колени, ударившись о дощатый пол. Боль пронзила колени, но она не вскрикнула — только сжала зубы.
— Открой рот, — сказал он.
Она помотала головой. Он схватил ее за волосы, дернул назад, заставляя запрокинуть голову.
— Открой. Рот. Или я выбью тебе зубы.
Она разжала губы. Он вошел — резко, глубоко, до горла. Она задохнулась, попыталась отстраниться, но он держал ее за волосы, не давая двинуться, двигаясь сам — грубо, ритмично, глубоко.
— Соси, — сказал он. — Как хорошая шлюха. Соси, или я пойду к твоей дочери.
Она сжала губы, втянула щеки, стараясь не думать, не чувствовать, не существовать. Слезы текли по щекам, смешиваясь со слюной, капали на пол. Он двигался быстрее, дыхание становилось тяжелее, и она знала, что сейчас будет — знала и ждала, молясь, чтобы это кончилось быстрее.
Он кончил ей в рот — с хриплым стоном, содрогаясь, заливая ее горло горячей, соленой жидкостью. Она закашлялась, поперхнулась, но он держал ее, пока не закончил, и только потом отпустил.
Она упала на пол, вытирая рот рукой, кашляя, задыхаясь. Он стоял над ней, застегивая штаны, с равнодушным лицом.
— Встань, — сказал он. — Умойся. И ложись в постель. Сегодня ты будешь спать со мной. Каждую ночь. Привыкай.
Она поднялась на дрожащих ногах, вышла в сени, плеснула в лицо холодной водой из ведра. Стояла, опираясь руками на край умывальника, смотрела на свое отражение в мутном зеркале — опухшие губы, красные глаза, синяк на шее, который уже начал проступать.
Из комнаты донесся голос Вари — тихий, дрожащий:
— Мам?
Татьяна выпрямилась, вытерла лицо подолом рубашки. Повернулась к двери. В темноте стояла Варя — в ночной рубашке, босая, с белым лицом.
— Я слышала, — сказала она. — Все слышала.
— Ничего не слышала, — сказала Татьяна, и голос ее был твердым, как камень. — Иди спать. Все хорошо.
— Мам...
— Спать, Варя. — Татьяна подошла, обняла ее, чувствуя, как дрожит худенькое тело. — Все хорошо. Я здесь. Я с тобой. Иди.
Варя ушла, закрыв дверь. Татьяна постояла еще минуту, глядя в темноту, а потом вернулась в спальню, где на кровати уже лежал Вернер — голый, с руками за головой, и смотрел на нее.
— Иди сюда, — сказал он. — Грей меня.
Она легла рядом, чувствуя жар его тела, запах пота и спермы. Он обнял ее, прижал к себе, и она замерла, не дыша, глядя в потолок, пока он не заснул.
За окном кричал петух. Где-то далеко, в поле, рвали душу немецкие песни. А в доме, где еще два месяца назад пахло хлебом и смехом, теперь пахло чужим потом и страхом.
Дверь закрылась с глухим стуком, отрезая их от мира — от горницы, где
Скромница кума.